Там, в заболачиваемой низине, располагалось старинное, всегда безлюдное еврейское кладбище. Ограда его разрушилась, часть высоких каменных плит упала на еще более древние, но у мальчишек выбора не было. Либо намокнуть и получить по голове сорвавшейся веткой, либо спрятаться, пережидая бурю. Мирослав и Алик нашли убежище между поваленными надгробиями. Лежать на них оказалось не очень весело: в живот впивались выпуклые изображения львов, стеблей и загадочных букв, одежду пачкала жабья слизь и крупицы рассыпавшихся сумрачных мхов. Пахло сыростью и гнилушками. Но ливень обрушился страшный, вода лилась стеной, неподалеку били молнии, попадая в деревья или уходя в землю рядом с могилами. Уходить опасно.
Опасно оказалось и оставаться. Внезапно Мирослава озарил яркий, не солнечный, а электрический свет — в его сердце, расколов надвое каменную плиту, ударила молния. Алик почти не пострадал, но тоже потерял сознание.
Оба они пришли в себя лишь на третий день в реанимации городской больницы, куда Мирослава и Алика доставили случайно наткнувшиеся на них крестьяне. Если Алик Штанкевич вскоре выписался, то с Мирославом Сунько приключилась история, переданная в несколько медицинских журналов. Очнувшись, он потерял память и даже родную речь.
Мирослав не понимал, когда к нему обращались на украинском языке, не узнал родителей. В его теле поселился некто чужой, диктовавший пареньку свои слова, свою волю, свои поступки. Этот чужой был Шабтай Цви.
Первое, что произнес Мирослав, повергло в шок, он спросил — эйфо ани?[15]
Никто не догадывался, что это за язык и как нужно ему отвечать.
К больному, исчерпав все способы добиться украинской речи, врачи с отчаяния пригласили раввина из Ивано-Франковска. Кто-то из медицинского персонала — то ли санитарка, то ли сестра, сказала, что язык, на котором пытается докричаться Мирослав, похож на иврит. Раввин, пообщавшись с пострадавшим, подтвердил: парень говорит на сефардском диалекте этого языка, и при желании его можно перевести.
Посоветовавшись со специалистами из Израиля, раввин пришел к выводу, что Мирослав использует редкие, устаревшие грамматические конструкции, добавляет немало турецких и искаженных греческих слов, называет сложнейшие каббалистические термины, явно ему неизвестные.
На вопрос, кто он и где находится, Мирослав Сунько отвечал, что его зовут Шабтай Цви.
Это настолько не укладывалось в голове, что раввин предположил: удар молнии пробудил в Мирославе родовую память и заставил вспомнить язык далеких предков. Однако родственники Мирослава это решительно опровергли: евреев среди них не оказалось, а корни этой семьи — в основном польские, иврита Мирослав никогда не учил, друзей-евреев у него не было.
Тогда доктора предположили, что имеют дело с беспрецедентной симуляцией изменения сознания: осенью Мирославу Сунько предстояло идти в армию. Но поводов для притворства не нашлось: в июне он подал документы в колледж и уже зачислился, а еще ранее, весной, парень признавался негодным к военной службе. Играть в потерю памяти ему явно незачем: впереди учеба. Некоторые допускали гебоидную шизофрению в нетипичном течении, спровоцированном электрошоком.
Проведя с Мирославом немало времени, раввин пришел к выводу, что Мирослав вовсе не обманщик и не сумасшедший. С ним приключилась редкая беда: вселился неугомонный диббук, дух умершего, который иногда проникает в другого человека, стараясь руководить его сознанием.
Шабтай Цви, желая вернуться в мир живых, использовал хрупкую, еще незрелую душу юноши, зная, что не встретит серьезного сопротивления и будет диктовать свои мысли через него.
Но Шабтай не учел главного: существовать в провинциальном Стрые вместе с диббуком решительно невозможно. Мирослав из-за него не мог ни учиться, ни работать, ни даже нормально общаться. Любитель компьютерных игр, он робел от блеска монитора, мучительно думая, на какую кнопку нажимать. Поэтому раввин изгнал из Мирослава мятежный дух измирского каббалиста, вернув бедняге память и родной украинский язык. Произошло это не сразу. Сначала пришлось ждать полного восстановления здоровья, затем обряду изгнания диббука яростно противились врачи, не верившие во всякую чертовщину, родители Мирослава пытались устроить ему отчитку силами одного униатского священника, что, известно, от диббука нисколько не помогает. Только когда положение обострилось, Мирослав Сунько сам приехал к раввину и упросил выгнать, наконец, этого кошмарного турецкого еврея…