В этот дождливый день ребят в школе было мало, Алексей Сидорович посадил нас в одном классе и учил один. Нашего учителя он отпустил домой в Малое Тёплое. Мы были промокшие насквозь, сушились у трубок.
В большую перемену, лишь Алексей Сидорович вышел за дверь, ко мне подошёл Алёшка и пригласил меня за собой. Я пошёл. Он провёл меня мимо двери своей комнаты, по узкому коридорчику подвёл к лесенке и показал следовать за ним.
С лестницы мы ступили на площадку. Алёшка звякнул в потёмках железом. Передо мной растворилась дверь, и я оказался у входа на чердак.
На чердаке был пол, было два слуховых окна, через которые пробивался свет. Я пригляделся и увидел на полу множество книжных листов, ящики. Я поднял листок. На нём были напечатаны стихи. Я подошёл к свету и принялся читать.
17 мая 1886
Мне захотелось прочитать это Алёшке вслух, но он был глухой. Я взглянул на него. Он стоял радостный, смотрел на меня, не дыша. Он, наверное, понял, что мне понравились стихи, поднял ещё несколько листков, свернул вчетверо и показал засунуть их в карман. Я отказался. Алёшка что-то стал показывать, схватил веник и махнул им по полу. Я впервые понял немого. Эти листки будут выметены веником, ещё он показал на кучку листков у трубы, что ими растапливаются печи.
Я спрятал листки, набрал ещё, по звонку сбежал вниз и сел за парту. Непонятным восторгом наполнялась моя душа. Я держал руку на кармане. У меня были теперь свои стихи. Мне казалось, что я самый богатый на всей земле человек. Я не слышал ни голоса Алексея Сидоровича, ни Колькиного шёпота, спрашивающего, где я был и почему от меня пылью пахнет.
В перемену я вызвал Мишку из школы, завёл его за сарай под застреху и показал листки.
— На чердаке был? — спросил он.
— Ага, с Алёшкой немым.
— Там открыто?
— Да.
— Спрячь это и иди в класс, — сказал брат и убежал от меня.
По звонку Мишка не явился на урок. Я ждал его с минуты на минуту. Время для меня потекло очень медленно.
— А у нас один ученик куда-то подевался, — сказал вдруг Алексей Сидорович, остановил вопросительный взгляд на мне и спросил: —Ты не знаешь, где задержался брат?
Я залился краской. Что-нибудь соврать я не мог. Мне казалось, скажи я первое выдуманное слово, как каждому будет ясно, что я вру, обманываю. Я повесил голову и молчал. Я считал себя и брата погибшими. Алексей Сидорович спросил:
— Он не в магазин отправился?
Я раскрыл рот ответить, что именно он в магазин, как на чердаке сильно громыхнуло. Алексей Сидорович поднял глаза к потолку, посмотрел, послушал, встал и сказал:
— Занимайтесь, я сейчас вернусь.
Алексей Сидорович подошёл к двери. Я встал и обратился:
— Алексей Сидорович!
Он остановился, обернулся. У меня сильно колотилось сердце. Представилось, как он поднимается на чердак и встречает там Мишку.
— Ты что хотел? — спросил учитель, держась за дверную скобу.
— Алексей Сидорович, — повторил я тихо.
— Что? Что? Я слушаю тебя.
— Алексей Сидорович, а мне можно… это… выйтить в уборную?
— Перемена только была, — сказал Алексей Сидорович и, растворив дверь, пропустил меня вперёд.
Из коридора в наш класс вошёл Мишка.
— Алексей Сидорович, можно войти? — спросил он.
— Входи, Леонов, и не опаздывай в другой раз. По магазинам ходите после уроков.
Я вышел из школы. Переживания за брата обессилили меня. Я постоял на крыльце и вернулся в класс, ни на кого не глядя, прошёл за свою парту. Из-за незакрытой мной двери донёсся голос Алексея Сидоровича:
— Прасковья, ты опять чердак открывала?
— Открывала, Алексей Сидорыч. Я растопочки взяла. Прямо вот чуточку-чуточку.
— Там нет растопки! Там книги! Понимаешь, книги! На них опись есть. Ты их пожжёшь, а меня судить будут.
Я был в испуге. Мишка взглянул на меня, весело подмигнул. Но я оставался в испуге. Как узнают, что я брал с чердака листы от книжек, так и меня посадят.