К концу уроков дождь перестал, но было пасмурно. Мишка отложил в мою сумку учебники, помешкал, пока ребята вышли, нырнул под лестницу и вышел с полной сумкой. Он быстро пошёл от школы, подгоняя меня. За деревней свернул к риге.
— Поглядим, какие я взял книжки, — сказал он.
— А нас не посадят? — спросил я.
— Не бойся. Их там столько было — все пустили на растопку.
В риге стояла телега. Мишка сел на телегу и стал рассматривать книжки, читая вслух названия:
— «Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Том одиннадцатый». Старинная. Тысяча девятисотого года. «Сочинения Ф. М. Достоевского. Дневник писателя за 1877 год». Тоже старинная. Выглянь — никого нет?
Вблизи никого не было. От сада кто-то ехал на подводе.
— Миш, кто-то едет.
— Далеко?
— К Филе подъехал.
— По нашей дороге? — спросил он.
— Сейчас посмотрю. — Я выглянул из риги. — По нашей.
— Прячем — и на дорогу! — обрадовался Мишка. — Топать не придётся, подъедем.
Мы вышли на дорогу. Я подумал, что хорошо бы наш отец ехал бы на этой подводе. Он сам посадил бы нас, не надо было бы проситься подъехать.
— Кто ж это едет? — принялся гадать Мишка. — Наверное, Кузьмич ездил в правление.
Но моё желание исполнилось. Ехал наш отец. Он остановил лошадь, сказал:
— Встретились ребята, сказали, что вы ушли. Надо было ещё в одно место заехать, но передумал, вас подвезти решил. Садитесь.
Мы сели на телегу.
— Пап, можно я буду править?
— Правь. — Отец отдал мне вожжи. — А что в риге-то прятались — дождя не было?
— Книжки смотрели, — сказал я.
Брат придавил мне ногу и ущипнул. Я прикусил язык.
— В библиотеку ходили? — спросил отец. — Сейчас уже вечерком можно и почитать, работы мало стало.
Мишка зимой приносил из колхозной библиотеки книжки и читал их вслух.
Под чтение хорошо было засыпать, особенно когда становилось скучно или жутко.
— А у меня стихи, пап. — Я вытянул из кармана листки и подал их отцу. — Это мне Алёшка немой дал. Там на школе, на потолке их много.
— Разве там ещё что-то осталось? Сколько растаскивают. А на какое дело-то? — на курево, на растопку. За это руки отшибать надо. Никанор тут ко мне подошёл, закурить протянул кисет. Смотрю — песни на бумаге. Курить-то мне ни к чему. Листок я взял себе — вам показать, а кисет вернул.
Отец бережно достал из кармана листок, подал Мишке. Брат осмотрел листок, сказал:
— Стихи. Только почему-то без названия. Он стал читать.
Ф. Тютчев
— Это что ж, стихи такие? — спросил отец.
— Это вместо названия, — ответил брат. — Стихи вот.
Февраль 1869 г.
— Вон когда сочинялось, — сказал отец. — Это, наверно, сам Пушкин сочинил? Он мастер, говорят, был на такие штучки.
— Нет, пап, Пушкин же в тысяча восемьсот тридцать седьмом году погиб на дуэли, — сказал Мишка.
— Стало быть, кто-то другой сработал. В прежнее время много грамотных было. Некрасов, про Топтыгина который сочинил, тоже на язык бойкий мужик был… Эх, счастливые вы, ребята. Выучитесь, все книжки перечитаете. Не ленитесь только. Ну, а что тут Алёшка немой дал?
— Сторожихин-то? — спросил за меня Мишка. — Лёнька за него заступился, так он теперь с ним дружит.
— Это правда? — спросил отец.
— Да, — ответил я в смущенье.
— Так и надо. — Отец вынул из кармана длинную конфетку карандашом, подал мне, вторую дал Мишке. — За обиженных всегда надо заступаться.
Мы подъехали к Гайку. Из низины тянуло холодом. Лес застилало ледяным туманом. Дорога была грязная. Земля липла к колёсам и отваливалась тяжёлыми комьями, ошмётками.
— А скоро и снежок выпадет, — сказал отец. — Зимушка-зима припожалует. Трудненько вам, ребятки, достанется, но, думаю, вас-то мороз не испугает.
— Нет! — ответили мы в один голос.
По сторонам дороги перерастали своё зеленя. Мне хотелось босиком пуститься по мягкой зелени и идти, идти, пока не дойдёшь до солнца, в тёплый край. Я замечтался. Лошадь остановилась и потянулась за зеленями.