Она успела возненавидеть всех, кто в это самое время садился в машины, подъезжал к Опере, читал газеты в маленьких кофейнях «Эдуссио», нес покупки, бежал по снегу, целовался под памятниками и дарил шоколадные наборы с головами Великих Музыкантов на коробке. Как голодная собака смотрела Дианка на эти громадные бонбоньерки. Все витрины в шоколадках, каждая конфетка особо завернута в золотце с нарисованным профилем какого-нибудь музыкального сукина сына в большом седом парике. Открытые коробки размером с колесо от кареты поблескивали в ночном свете пустой улицы. Дианка перешла какую-то невидимую границу голода и теперь ощущала его все меньше. Но смотрела на эти бонбоньерки и не могла оторвать взгляда, потому что, когда вдруг оказываешься в нищете, любое богатство этого мира становится чем-то очень неправдоподобным и притягательным. Бедняк мечтает о работе и скромных суммах, нищий — только о миллионах! Звонили далекие звонки, зажигались и гасли красные гирлянды, и ей казалось, что с минуты на минуту за ней к магазину приедут сани, запряженные множеством оленей, и увезут ее отсюда прямо в одну из сказок. Она уже сама не знала, какая из них больше для нее подходит: может, та, что о девочке со спичками, мерзнущей под дождем? Она последние спички затолкала в автомат, впрочем, с курением было хуже всего! Именно этот голод постоянно давал о себе знать. А может, для такой ситуации лучше подходит история о Кае и Герде? Эго, должно быть, была одна из скандинавских сказок, потому что Милан помнил только, что в ней полно льда, белизны, синего неба и богатств. То есть все как в Швеции. Чтобы еще больше смахивало на китч… Здесь везде было такое световое оформление, видимо снабженное фотоэлементом, что, когда проходишь мимо, раздается инфантильная американская колядка и в пустоте морозной ночи звенят бубенцы. Вот только вместо оленей приехала ночная мусорка, которая в Австрии выглядит как машина будущего. Дианка почувствовала себя мусором и подумала, что приехали за ней.
В конце концов она перестала ходить, потому что с каждым шагом ботинок врезался чуть ли не в кость. По крайней мере, Дианке так казалось. Эти прекрасные, а теперь такие ненавистные полуботинки были памятью о недавнем периоде процветания (Ральф, Алекс!), когда вместо того, чтобы отложить на черный день, она накупила кучу новых тряпок. Но потом, когда потеряла квартиру у одной бразильской тетки (Сьерра Феррара ди Милва), спрятала все свое добро в ячейку камеры хранения на вокзале, опустила монетку, и… и вот она снова здесь, но оказалось, чтобы его получить, надо бросить в автомат аж пятьсот шиллингов, потому что счетчик все это время работал! На световом табло мерцала приветственная надпись, информировавшая Дианку, что если она не заберет свои вещи в течение ближайших двадцати четырех часов, то больше никогда их не увидит. Впрочем, она до конца так и не поняла, что эти австрийские сволочи там понаписали.
Она уже не могла ни ходить, ни стоять, ни справляться с меланхолией, которую навевали вездесущие елки, праздничная иллюминация и колокольчики, названивающие колядки. Весь этот красно-зеленый китч ее абсолютно не касался.
Сколько раз я говорил ей:
— Дианка, завязывай с этим делом, это профессия для людей со стальными нервами. Которые будут учиться дойч, копить гельд,[36] тусоваться с теми, у кого «мерседесы» и подземные гаражи! И не сюда, а в Мюнхен или Цюрих надо тебе фарен![37] Тут нихт бляйбен,[38] нет! Тут нихт гут,[39] тут кайне гешефт,[40] Дианка. Подивей се,[41] как я справляюсь, сколько у меня клиентов! Потому что я знаю, как! Я даже сидюшку со своими фотками сделал! Panimajesz? Капито,[42] мать твою, Миланчик, дорогой?