Аппассионата
Да, мне этот том слышится в звуках прекраснейшей из сонат Бетховена, одного из самых любимых произведений Владимира Ильича. По взволнованности, по страстности 34-му тому нет равных. И всегда, когда я его читаю, – вспоминаю бетховенскую сонату, и кажется, что вот, вот, это самое, то, о чем сейчас читаю, – вот это и проносилось в голове Владимира Ильича, когда он в гостях у Горького осенью 1920 года, слушая Аппассионату, сказал: «Ничего не знаю лучше „Appassionata“, готов слушать ее каждый день»[22].
Конечно, говоря словами Мариэтты Шагинян, я здесь «вхожу в область догадок»[23]. Но все же хочется думать, что не так-то уж далека от истины моя догадка. Ну в самом деле, разве не естественно предположить, что страстная, кипучая музыка сонаты уносила мысли Ильича в то горячее лето семнадцатого года, и не только напоминала о событиях, но и убеждала: все сделано правильно, удивительно вовремя.
В те три с половиной месяца Ленин творил свою Аппассионату. Но чтобы услышать звучащую в предреволюционном томе музыку революции, надо, как минимум, взять его в руки и углубиться в него. Так снимем же этот том с полки.
Первая ленинская строчка тома – это как тема сонаты, звучащая определенно и ясно: «Контрреволюция организовалась, укрепилась и фактически взяла власть в государстве в свои руки» (с. 1). Так характеризует Ленин обстановку в стране после событий 4 июля. И заключительная строчка тома – как последний аргумент, как последний выдох смертельно уставшего музыканта, аккорд поистине бетховенской выразительности: «Промедление в выступлении смерти подобно» (с. 436).
А между первой и последней строчками в стремительном темпе пролетает сонатное аллегро, которое убыстряется с каждой страницей, все быстрее, еще быстрее, как только можно быстрее… Вот уже, с середины тома, аллегро переходит в престо, затем в престиссимо…
Стр. 155: «России грозит неминуемая катастрофа… Прошло полгода революции. Катастрофа надвинулась еще ближе».
Стр. 239: «…большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки».
Стр. 241: «История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь».
Стр. 247: «Ждать нельзя. Революция гибнет».
Стр. 280: «Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту».
Стр. 340: «Медлить – преступление. Ждать съезда Советов – ребячья игра в формальность, позорная игра в формальность, предательство революции».
Стр. 387: «Ждать чего? Чтобы Керенский и его корниловцы-генералы сдали Питер немцам…»
Стр. 436 (последняя!): «…ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью».
…Последнее письмо 34-го тома цитируется часто, и, конечно, оно впечатляет и само по себе. Но все же по-настоящему прочувствовать эти строки, ощутить всю серьезность, весь накал момента можно, лишь промчась по тем раскаленным месяцам, вместе с Ильичем пережив все крутые повороты истории, вместе с ним до боли в сердце, до хрипоты в горле убеждать всех, что Временное правительство предало революцию, что спасти ее теперь может только вооруженное восстание.
История неудержимо приближалась к Октябрю. Многие в это не верили, иные побаивались. Владимир Ильич Ленин после событий 3 – 4 июля знал точно: Октябрь – неизбежен, это – веление времени. Но Ленин знал и то, что историю делают люди, и тем лучше они это делают, чем понятнее для них тактика и стратегия борьбы. Вот почему Ильич изо всех сил стремился к тому, чтобы убедить партию и массы в том, в чем был уверен сам. Тут, мне думается, проявилось одно из великих качеств Ильича – ответственность. Кажется, какое простое и понятное слово. Вот, говорим мы, некто ответственно относится к порученному делу. Говорим с одобрением… Но скажите, а кто поручал Ильичу не только видеть дальше других, но и прилагать нечеловеческие усилия, чтобы и остальных в этом убедить? Кто поручал ему не только точно определить, что надо делать, но и взвалить на свои плечи львиную долю практического выполнения этого дела? Можно разные слова тут произносить: «время», «история», «жизнь», «эпоха»… Но все это, как мы понимаем, метафоры, «литература»…
В данном случае перед нами редчайшее проявление чувства ответственности, когда человек сам поручает себе и сам же спрашивает с себя по самой высокой мерке. Это – ответственность в самом точном смысле. Ильич обладал такими способностями видеть, понимать, оценивать, какими не обладал никто. Как сказал поэт, «видел то, что временем закрыто». Он и сам знал цену своим способностям и – просто считал себя обязанным употребить их без остатка для пользы революции. Ильич был из бетховенской породы. Звездный час для таких великанов духа наступает не сам собой, не как дар небес, а как счастье, выкованное собственными руками. Так Бетховен в муках творил свою Девятую симфонию, так Ленин с нечеловеческим напряжением ума, сил, воли творил Октябрь.