Я долго раздумывала над этим противоречием, читала и перечитывала строки 34-го тома, пока не поняла: это – не противоречие, это – удивительный сплав в одном человеке мудрого политика и величайшего гуманиста. Да, открытые Марксом объективные законы развития общества действительно таковы, что рано или поздно капитализм должен смениться социализмом. Рано или поздно! Вот в чем суть! Конечно, с точки зрения истории, оперирующей веками и даже тысячелетиями, несколько десятков лет – пустяки. Но с точки зрения людей – это целая жизнь. Да, революция все равно состоялась бы. Но, как сказал однажды Ильич, это могло бы произойти и через сто лет.
Мы ведь знаем, что историей движут не только объективные законы, но и субъективные усилия отдельных личностей. И тут я снова хочу произнести слово «ответственность». Не только перед историей вообще, но и перед своими современниками. Ильич очень сильно любил людей, любил трудящегося человека, и он болел душой не только за весь народ в целом, за будущие поколения, но и за конкретного, сегодняшнего человека, того самого, который мерз в окопах и проливал кровь на бессмысленной войне, того самого, который ради прибыли капиталиста выматывался на фабрике, мучился в деревне, обрабатывая чужую землю. Ну почему, в самом деле, люди должны страдать еще сто лет, когда у них есть возможность повернуть свою жизнь к лучшему уже сегодня? И мог ли Ильич не волноваться, видя, что из-за нерешительности одних, недопонимания других эта возможность может быть упущена или надолго отсрочена?
Именно горячая любовь к людям была, конечно, главной причиной того, что Ильич так близко принимал к сердцу все, что делается «за» или «против» революции, а значит, «за» или «против» людей. И не случайно Надежда Константиновна, самый близкий человек, сказала об этом качестве Владимира Ильича не как о качестве политического деятеля, а как о сугубо личном, органичном свойстве его натуры. Выступая в 1924 году на траурном заседании, она сказала: «Товарищи, за эти дни, когда я стояла у гроба Владимира Ильича, я передумывала всю его жизнь, и вот что я хочу сказать вам. Сердце его билось горячей любовью ко всем трудящимся, ко всем угнетенным»[24]. И разве не естественно, что в семнадцатом году, когда решалась судьба именно трудящихся и угнетенных, сердце Ильича билось особенно сильно? Когда читаю 34-й том, то биение сердца Ильича ощущаю прямо-таки физически.
Была и еще причина, в силу которой этот том такой взволнованный, такой напряженный. Лето семнадцатого года. История буквально мечется в горячке, события громоздятся одно на другое, сегодняшний день перечеркивает вчерашний… А Ленин – не просто частица Истории, он – сама История. А чисто человеческая жизнь его в те месяцы – насквозь алогична, асимметрична… Россия мчится на всех парах к Октябрю, а он, главный кормчий, – в лесу, в шалашике, под чужим именем!
Вот взяли вы в руки 34-й том… Но прежде чем начать его читать, представьте себе отчетливо: все, что есть в этом томе, написано Лениным в подполье. Сто десять дней находился Ильич в подполье, и это в такие-то горячие дни! Легко ли было пламенному оратору, трибуну обращаться к партии, к массам лишь письменно, легко ли было развивать и доказывать свои мысли, не видя слушателей, не ощущая их живой реакции! Вот почему строчки тома подчас такие нервные, напряженные. Иногда на одной странице Ильич по 3, по 4 раза повторяет одну мысль или даже фразу. Не всем понятное слово тут же, в скобках, разъясняет. В особо важных случаях нанизывает определения одно на другое, чтобы только поняли, и поняли так, как надо. Часто создается впечатление, что это речи, записанные на магнитофон (как будто он тогда был!). Оценки порой очень резки: «…пропускать такой момент и „ждать“ съезда Советов есть полный идиотизм или полная измена» (т. 34, с. 281). Курсив, жирный шрифт, разрядка, двойные и тройные восклицательные знаки – все использует Ильич для убедительности. На той же странице, что и приведенная предыдущая фраза, снова читаем: «„Ждать“ съезда Советов есть идиотизм, ибо съезд ничего не даст, ничего не может дать!» (там же). Прислушайтесь: так – не пишут, так – кричат! А в последнем письме, так уже точно крик души: «Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске…» (т. 34, с. 435).