И не всегда удавалось предотвратить ошибку: слишком бешеными темпами мчалась тогда история, слишком трудно было четко сориентироваться и быстро принять правильное решение. Это умел только Ильич, но и у него не хватало времени и сил, чтобы успеть всех убедить, все предотвратить. Такова была трагическая история с Брестским миром, когда ослушание Ленина Троцким стоило молодой Советской республике тысяч погибших солдат и огромных материальных потерь. Такова же история с кронштадтским мятежом, почву для которого создало запоздание отмены продразверстки.
Каждый такой прорыв в прошлое драматург осуществляет через мысленные ассоциации с событиями, разговорами, мыслями Ленина из второго пласта, то есть из тех трех месяцев болезни и диктовок. Вот, например, диктуется «Письмо к съезду». В этом письме Ленин серьезно предупреждает партию о том, как много значат для судеб революции и социализма личные качества руководителей. Он предостерегает от грубости, от чрезмерной самоуверенности… И тут память уносит его в 1920 год, когда на своем юбилейном вечере он вынужден был говорить об опасности для партии попасть в положение зазнавшейся партии. Эта речь из 40-го тома (с. 326 – 327) почти дословно воспроизведена в пьесе. На спектакле после этой речи всегда вспыхивают аплодисменты. Конечно, немалую роль здесь играет степень неожиданности: иные и вообще приписывают эту речь целиком воображению драматурга. Но дело еще и в том, что слишком часто в последние десятилетия люди встречались с зазнавшимися членами партии…
А как Ленин воевал с комчванством, с беспочвенным прожектерством, с методами административного нажима и окрика. Стоит только почитать тома с письмами того периода (51, 52-й…). А ведь это все были свои товарищи по борьбе. Сколько сил уходило у Ильича на это, и вот на юбилейном вечере Ильич не выдержал да и высказал все в лицо своим товарищам!
И драматург, на мой взгляд, правильно рассудил, что в тот момент, когда Ленин был уже тяжело болен, когда его волновала тема личных качеств руководителей партии, он просто не мог не вспомнить того юбилейного вечера. Ведь теперь-то, спустя несколько лет после юбилея, те личные качества, с которыми он воевал, оставались при тех же людях. Но… Ильичу уже виделся тот час, когда его уже не будет рядом с товарищами, а кто же поправит, удержит, разъяснит?.. И он хочет помочь им и после своей смерти, оставляя в качестве завещания «Письмо к съезду». Тут уж поистине получилась книга как «приказ часового, уходящего на отдых, часовому, заступающему на его место». С этой позиции и рассматривал Ильич свои последние работы.
Еще один прорыв памяти уносит Ильича в весну 1921 года, к X съезду партии. Печально известная «профсоюзная дискуссия» тоже ведь была затеяна своими. В пьесе концентрированное мнение «рабочей оппозиции» высказывает некая Варвара Михайловна, «красивая женщина средних лет». «Мы с вами не один пуд соли съели», – говорит она Владимиру Ильичу, и ведь это действительно так: все лидеры «рабочей оппозиции» были из тех, кто прошел через тюрьмы и ссылки, кто всей душой был предан революции. А теперь они ошибались, теперь они шли на поводу отсталой части пролетариата. Но сколько же было терпения у Ильича! Он не злился на людей ошибающихся, он убеждал, уговаривал, ведь и в самом деле – свои! Но Варвара Михайловна стоит на своем: профсоюзы занимаются экономикой, партия – политикой. Как трудно было Ильичу убеждать, доказывать, что политика – это концентрированная экономика!
Ленин. К чему же мы придем в таком случае? Будем создавать фракции, растаскивать партию на части? (С болью.) Что же вы делаете, Варвара Михайловна, дорогая вы моя…[61]
Нет, с врагами не так говорил Ленин. Там было легче. Здесь – свои. Но – не понимают! Сколько же сил, сколько лет жизни унесла у Ильича эта изнурительная борьба со своими! Ведь обладая властью Предсовнаркома и огромным личным авторитетом, Ленин мог многие вопросы решать единолично. Но – он был убежденным коллективистом, и потому метод убеждения предпочитал методу нажима.
Но были моменты, когда убеждать – уже некогда, когда все аргументы исчерпаны, а оппоненты все еще колебались. И от исхода этих колебаний порой зависела судьба революции, судьба социализма, судьба Советской власти. И тут Ленин решительно брал штурвал в свои руки. Так было в 1917 году, когда он, устав убеждать своих соратников, что промедление в восстании «смерти подобно», заявил, что он выходит из ЦК и идет агитировать массы. Тогда послушались – и было 25 октября.
По-иному случилось с Брестским миром. В пьесе тема Брестского мира проведена с большой изобретательностью, можно сказать, с блеском. Поводом для прорыва памяти в 1918 год послужила сцена с врачом, помните, это когда Владимир Ильич объявляет ультиматум. Долго убеждал Ильич врача, что молчание для него – смерть, работа – жизнь. Не убедил. Тогда-то и объявил ультиматум. А ведь не объяви он этого ультиматума – не видать бы нам его книги «Последние письма и статьи»! От скольких ошибок уберегла бы партию эта книга, если бы все советы Ленина были приняты во внимание…