И тут Филомена сделала шокирующее открытие: маркиз Рейвенкрофт в какой-то момент жизни был подвергнут пыткам. Длинные, страшные шрамы изуродовали гладкую мускулатуру его спины. Шрамы были настолько большими, что она могла видеть их даже издалека. Рука невольно поднялась к груди, чтобы сдержать возникшую там боль.
Задыхаясь, Филомена вернулась в замок Рейвенкрофт, убедившись, что Эндрю и Руна благополучно скрылись с глаз. Пришло время утренних занятий с детьми. Она попыталась, как обычно, начать урок, но совершенно безуспешно. Кто так безжалостно мучил Рейвенкрофта? Возможно, когда-то он побывал в плену? Или его пытали, чтобы добыть информацию? А может, наказали за неподчинение? Однако в армии никогда не применяли телесных наказаний к пэрам Англии, особенно обладающим таким высоким званием, как маркиз.
Сама того не желая, Филомена начала испытывать нежность по отношению к лэрду Маккензи, несмотря на предубеждение и подозрения. Интересно, появится ли он сегодня снова и станет ли глядеть на нее с обычной чувственностью?
На этот раз он не пришел, и Филомена не знала, что наполняло ее грудь: облегчение или разочарование. После некоторого времени она ощутила такое нервное напряжение, что, казалось, любой неправильно произнесенный французский глагол может вызвать у нее истерику. Тогда она придумала какую-то отговорку, вручила детям книгу и пошла гулять по залам замка, стараясь использовать минуту уединения, чтобы привести в порядок мысли, страхи и фантазии, грозившие увести ее слишком далеко.
Вскоре Филомена оказалась на верхней площадке парадной лестницы, которая вела к главному входу в дом. Она разглядывала роскошные гобелены, украшавшие холодные стены замка. Снаружи небо превратилось в сплошную пелену стального оттенка, скрывающую солнце. Буря в бешеном ритме хлестала по земле. Филомена была одета в серое платье из тяжелой шерсти с перламутровыми пуговицами от ворота до подола. Она убрала волосы в высокую прическу и, глядя на себя, решила, что выглядит жутко, отчасти в соответствии с погодой, отчасти в соответствии с настроением.
Взгляд задержался на большом полотне, висящем над величавой лестницей. Картина была выше человеческого роста и в десять раз шире. На ней изображалась битва, в которой могучий и свирепый Маккензи вел за собой отряд хайлендеров в килтах, чтобы сразиться с англичанами. Воины высоко поднимали свои клейморы [4], их волосы развевались. Они внушали ужас и казались непобедимыми. Это битва при Каллодене? Тогда почему эти свирепые воины потерпели поражение?
Она представила маркиза во время того давнего сражения. Его темная фигура казалась воплощением возмездия и доблести, она внушала ужас благодаря силе и величию. В разгар сражения его глаза блистали гневом, черные волосы разметало вокруг лица. Он поражал врагов в кровавой, смертельной схватке.
Ее удивила красота, с какой была написана эта картина, и Филомена протянула дрожащую руку, чтобы потрогать поверхность полотна, так убедительно изображающего древнего предводителя воинов-горцев.
Он был нарисован грубыми мазками, угловатыми, темными и быстрыми. Изображение точно соответствовало образу нынешнего лэрда Маккензи, в нем был тот же огонь, та же свирепость. И та же неукротимая красота.
Филомена трогала все неровности полотна, в то время как греховная часть ее существа сожалела, что не позволила маркизу поцеловать себя еще дольше, еще глубже. Ни один мужчина так не манил ее, требуя прикоснуться руками к физическому чуду, каким был Лиам Маккензи. Если обнять его, сможет ли она почувствовать через рубашку шрамы на его спине? Станет ли он разделять с ней тайны своего прошлого, добавит ли еще одну нить в сложное полотно эмоций, которое начал плести?
Она добровольно стала пленницей его рук, его губ. Он обнял ее лицо ладонями с невероятной нежностью, но только собственное желание, собственное стремление сделало ее в ту минуту его узницей. Его суровый рот оказался таким мягким, мягче, чем она думала. И помоги ей Бог, но она невольно представляла, что такой поцелуй может повториться. И может быть, много раз. Даже самая изощренная фантазия не могла вообразить то преступное, первобытное возбуждение, от которого она никак не могла избавиться последние два дня.