Чуть помедлив, он заговорил, стараясь быть одновременно убедительным и осторожным. Собеседник внимательно слушал.
— У меня есть сведения, что этот человек посылал и посылает большие суммы Кассию и Бруту.[14] Вот здесь, — Луций протянул свиток, — описание его имущества.
Собеседник взял папирус, развязал его и принялся читать. Закончив, сказал:
— Да, впечатляет. Кое-кому это несомненно понравится. Наши воины нуждаются в деньгах, ветераны — в землях…
Он говорил медленно, словно раздумывая о чем-то, между тем Луцию был нужен быстрый и точный ответ.
— Значит, можно не сомневаться? — не выдержав, спросил он.
— Если только у него нет влиятельных знакомых в окружении наших доблестных триумвиров.
Луций уверенно покачал головой.
— Если все состоится, и он попадет в списки, ты сам принесешь его голову и получишь награду?
Взгляд Луция был полон презрения и какой-то странной гордости.
— Нет.
Собеседник легонько хлопнул его свитком по руке:
— Личные счеты?
Хотя Луцию была крайне неприятна такая проницательность, он позволил себе улыбнуться уголками губ.
— Я просто хочу знать, что это свершилось, — неважно, где и когда.
На этом они простились, не глядя друг на друга, вместе с тем вполне удовлетворенные беседой.
Луций Ребилл сделал именно то, что хотел сделать, — его не мучили ни сомнения, ни угрызения совести. И тем не менее, поразмыслив, он понял, что не сможет прямо сейчас вернуться домой, к Ливий. Он поедет в термы — самое время искупаться, расслабиться и отдохнуть. Сказав себе об этом, Луций испытал заметное облегчение. Потом забрался в лектику и взялся за бумаги: впереди много дел, а остальное пока что можно выбросить из головы.
…Гай Эмилий возвращался в свое временное пристанище в Риме. Почти совсем стемнело, но свет луны, похожей на серебряный денарий с выбитым на нем изображением профиля Юноны, одел призрачной дымкой черные глыбы холмов и силуэты зданий. Многое в этот час выглядело зловещим и грозным… Дул холодный ветер, то и дело заставлявший Гая ускорять шаг. Тьма порождала в нем странные мысли, он постоянно испытывал колебания настроения — от печального умиротворения до острой тоски. С того момента, как он передал письмо, прошло больше недели. Ливия не ответила. Ни согласия, ни отказа. Что это означало? Безразличие, пренебрежение, сомнения или раздумья? Гай не решался еще раз напомнить о себе и больше не мог ждать. Придется уехать и… вряд ли он когда-нибудь вернется в Рим. Он усмехнулся. Что его ждет? Беспечальное, безопасное существование — идеал счастья у Эпикура. Днем ему придется трудиться, днем ему будет некогда думать о Ливий, а ночью… ночью — он станет заниматься философией, проводя бесконечное время в сладких трудах по изысканию истины, как у Лукреция. Только можно ли быть спокойным сейчас? Иногда Гаю казалось: как Тантала угнетает страх перед богами, а не висящий над ним камень,[15] так и его больше волнует не боязнь потерять свое имущество, а нынешнее положение в государстве и власти. Чем он должен довольствоваться в нынешние времена? Безвестностью, забвением души? Его богатство, его родовое имя… Что за этим? Пустота.
Задумчивый и печальный Гай подошел к дому. Еще поднимаясь по лестнице, он почувствовал странный тяжелый запах. Ничего не поняв, но ничего и не заподозрив, он толкнул незапертую дверь, вошел и… едва не поскользнулся: на полу было липко и сыро, там распростерлось нечто большое и бесформенное. Гай наклонился. Один из приехавших с ним рабов, Дромон, лежал в луже крови с перерезанным горлом. В свете луны Гай увидел его лицо: губы раздвинуты, зубы мучительно оскалены, глаза неподвижно глядят в пустоту. И кровь, кровь, сколько крови! Да, так пахнет на бойне…
Выпрямившись, Гай оцепенело уставился в темноту. Его ноги онемели, губы судорожно подергивались, по спине струился холодный пот, сердце бешено и гулко колотилось в груди. Он знал, он остро, до пронзительной боли чувствовал: надо спасаться, нужно немедленно что-то делать. Ладно, если приходили грабители, а если нет, то… почему, за что?! Как ни опасался Гай загнать себя в смертельную ловушку, он все же он шагнул вперед, обошел неподвижное тело и устремился в глубину комнаты. Ему были нужны деньги и оружие. Он лихорадочно шарил в темноте, стараясь производить как можно меньше шума. Тайник, предусмотрительно устроенный в стене, был пуст: все деньги и бумаги исчезли. Скорее всего, пропал и кинжал с пояса Дромона. Гай метнулся назад. Ему казалось, что его виски сжаты в ледяных тисках, перед глазами плясали разноцветные искры. С трудом преодолевая безумный страх, Гай заставлял себя думать. Через дверь уходить нельзя — кто знает, где убийцы, возможно, они вот-вот вернутся.
Он вылез через окно и спрыгнул вниз, на крышу навеса, под которым располагалась фруктовая лавка, а после неловко скатился на землю. Рывками освободился от тяжелой, стеснявшей движения тоги, под которой была тонкая туника и, прислонившись к стене, принялся осматриваться. Он затаился вовремя: возле входа обозначилось какое-то движение. Приглядевшись, Гай заметил четыре фигуры — они негромко и быстро переговаривались. Он похолодел: это явно были солдаты триумвиров, а не грабители и не наемные убийцы, подосланные неведомым частным лицом. Как ни странно, Гай испытал огромное желание выйти к солдатам и сказать, что это ошибка, что он не враг государства, что он… О боги, неужели он — в проскрипционных списках?! Ведь это значит… Гай помнил, как, впервые приехав в Рим и увидев эти площади, эти статуи и храмы, весь этот мрамор, все это золото под лазурным небом, подумал: неважно, кто правит городом, какие тревожные чувства одолевают живущих здесь людей, какая идет между ними борьба, чему они радуются и о чем горюют, — ничто не может разрушить величие Рима, его красоту. Но теперь… Теперь Рим превратился в железную клетку с толстыми прутьями решеток. Ночь… Гай боялся ночи, но именно она была его спасением. Придет день, все вокруг озарит солнце, контуры зданий примут четкие очертания, воздух станет прозрачным — тогда ему вовсе некуда будет скрыться!
Он старался успокоиться. Его волнения и страхи не властны ничего изменить, лучше подумать, что делать дальше, куда бежать…
Солдаты остановились у входа, и он слышал, как они переговариваются.
— Надо подождать, он вернется. Раб солгал нам.
Вероятно, речь шла о втором слуге Гая, которого солдаты, должно быть, захватили в надежде, что он приведет их к хозяину. Теперь он, по-видимому, тоже был мертв.
Опасаясь быть обнаруженным, Гай боялся пошевелиться, хотя понимал, что нужно уходить и как можно скорее: это противоречие раздирало его душу на части. Наконец он принялся осторожно двигаться вдоль стены. Между тем солдаты закончили совещаться; один поднялся наверх, трое остались на улице. Внезапно первый выглянул в окно и, уже не таясь, громко выкрикнул:
— Он приходил! Ищите, возможно, он где-то здесь!
Гай обомлел. Солдаты бросились в разные стороны, огибая здание, но он бегал быстрее: солдатам мешало вооружение, Гай же был легок, как тень. Он ни о чем не размышлял, за него думал страх, и страх же гнал его вперед, как попутный ветер гонит по морю корабль. Тело действовало само, само выбирало направление и избегало препятствий. Гай инстинктивно метнулся туда, где улица делала поворот в спасительную темноту огромного запутанного квартала спящих инсул, и тут же услышал торжествующий вопль — его заметили.
Луна поднялась совсем высоко, ее свет окончательно прорвался сквозь мглу, и все вокруг поблескивало серебром. А утром улицы окутает белесый туман, и будет сильнее, чем обычно, ощущаться мягкий запах осени. Но до утра… Раньше Гай, случалось, пытался представить, что происходит, когда человек умирает. Ты покидаешь мир, где прожил многие годы, люди, которые так долго тебя окружали, продолжают заниматься повседневными делами, и так же светит солнце, только ты об этом не знаешь, не видишь этого и не увидишь… уже никогда.
14
Гай Кассий и Марк Брут — организаторы заговора против Цезаря. После его убийства бежали из Рима.