Но именно в этот миг в глубинах души Антонио что-то сместилось; прозвучал там какой-то таинственный отголосок – так в обширном и безлюдном поле разносится чей-то далекий, далекий голос, зовущий невесть кого. Сам-то он, конечно, никак не мог понять, что совершается в этот миг; не мог даже предположить, сколь важен миг сей для всей его жизни. И вдруг, будто в одном из тех озарений, что срывают вуаль с тусклых отпечатков минувших дней, Дориго вспомнил, что однажды уже видел эту девушку.
Стояла на Корсо Гарибальди, в Милане, группа старых-престарых домов, опертых один на другой. Этот массив построек был причудливо «перемешан» между собой – не всегда понятно, где заканчивается одна стена и начинается другая, чей вот этот балкон, чья эта башенка-пристройка со слуховым оконцем, куда ведет конкретно вот эта протянутая по воздуху бельевая веревка… В этом квартале дух старого города – босяцкого, а не «синьорского», – проступал особенно неприкрыто и явственно, ибо в других районах против старого Милана велась война. Один старый домовой массив за другим сносили; оставались лишь величественные особняки – мало чем, по сути, отличающиеся от «пышных чертогов» в других городах мира. Все они принадлежали одному безымянно-безликому архитектурному стилю, где во главе угла стояли спесь и гордыня рода человеческого. Но ведь не в них, а как раз-таки в жилищах бедняков находит выражение подлинная душа того или иного народа. Богачи, с их цыганским нутром, неспособны выразить какую бы то ни было тонкость. Бросая на город, будто бомбы, один миллиард за другим, они сравнивают с землей убогие лачуги, стоявшие на своих местах целые тысячелетия, с одной только целью – поживиться, урвать еще немного выгоды.
Но на Корсо Гарибальди, бросая вызов облагороженному окружению, до сих пор держал оборону целый остров старинных построек, пускай и обструганный по краю кирками и отбойными молотками. Между домами № 72 и № 74 проход, увенчанный аркой, вел в короткий узкий переулок. На каменной табличке над ним красовалось название: «Виколо дель Фоссетто[2]».
Вход на эту крошечную улочку до того узок, что большинство прохожих даже не обращают на него внимания. Но стоит пройти десятка три шагов – и переулочек этот раздается вширь, превращаясь в подобие небольшой площади, окруженной ветхими зданиями. Это напрочь забытый уголок Милана – лабиринт палисадников, двориков, извилистых лестниц и подземных галерей, где все еще кипит жизнь. Никто не знает, почему его называют «Сторта» – «кривая».
Кто здесь живет? Что творится здесь темными ночами? Это гетто бедняков? Логово преступного мира и порока? Узкие улочки, прорезающие такое скопление домов, редко имеют названия. Ночью свет исходит только от странных маленьких желтоватых лампочек, тускло мерцающих в подъездах. Слышны звуки радио, крики, отголоски ссор, собачий лай, а затем – резко, как по сигналу – полная тишина.
Примерно в сентябре или октябре, несколько месяцев назад, когда вечер окутал город и фонари озаряли улицы потусторонними светилами, Антонио пешим ходом возвращался с работы домой по той самой Корсо Гарибальди, через Кастелло.
Пересекая площадь Фоппа, расположенную недалеко от центра, улица постепенно преображалась, обретая истинно миланский облик. Старинные здания тут тянулись вдоль улицы, а темные подворотни вели во дворы, полные загадок и мрачных тайн. Однако тротуары были полны людей, и ритм передвигающимся толпам задавало не то уныние и отчаяние, каковое можно наблюдать в иных районах Неаполя, – нет, это столпотворение излучало жизнь и веселье; этакое истинно народное гулянье, нигде – ни намека на нищету, лихорадочную суету и страх куда-либо опоздать. Сами лица людей уже казались менее напряженными, менее тревожными и более яркими, чем в других частях города, даже в самых богатых и современных районах.
Внезапно Антонио увидал впереди себя девушку. На ней были пепельно-лиловое платье из ткани в рубчик, короткий жакет-болеро из той же материи и широкая, по самой свежей моде, юбка. В правой руке она держала объемную кожаную сумку. Девушка шла уверенной, даже повелительной походкой, не покачивая бедрами. Она держала спину прямо и гордо, твердо ступая по тротуару высокими каблуками-шпильками. Ее молодые ноги слегка подрагивали с внутренней стороны, от икр – к щиколотке, и дальше эта телесная рябь уходила куда-то выше, под юбку.