Из окон кухни был виден бассейн, наполненный уже водой. Хлорированно-голубой. Без листьев и лилий. Голый. Славица стояла в халате Дагласа и ждала капающий через фильтр кофе. Бассейн ей не нравился.
Из большой комнаты она поднялась по лестнице на второй этаж дома, уверенная, что там находится спальня матери Дагласа. Комната была не заперта, доверчиво приоткрытая дверь так и звала войти. Выполненная на заказ картина оповещала о том, что это царство «рыжей», — она глядела с холста сквозь туманный шифон розового шарфа, положив руку на маленькое плечико Вильяма в локонах. Славка хохотнула и покрутила пальцем у виска. Она вырвала из букета в вазе лилию и открыла дверь в стенной шкаф. Он был еще больше, чем в комнате Дагласа. Здесь стоял невысокий комод, заставленный множеством фотографий в рамочках. Странно, что он не стоял в самой комнате, а будто был спрятан, удален от постоянного на себя взгляда. В нескольких рамках стекла были треснуты — разбиты. Но будто их пожалели и не выкинули, оставив все же со следами минутной ненависти. То же было и с фотографиями в альбоме, который она нашла в первом же выдвинутом ею ящике комода. Они хранили следы злого, крест-накрест перечеркивания, но были оставлены под замененной пленкой. Отец Дагласа, совсем молодой, как Вильям сейчас, был перечеркнут.
Одежда «рыжей» была развешена с безумной аккуратностью и любовью. В пластиковых и матерчатых чехлах, под накидками. В самом углу Славка увидела висящие на вешалке, как платья, русско-цыганские шали. Лучшего качества, чем сегодняшние. Шелковые и тончайшей шерсти. Они были совсем не поношенные, но порванные. Но они висели тут. «Она мазохистка. Видимо, она привезла их еще тогда, в 57-м году. И вот они до сих пор здесь — ненавистные русские шали. Чем-то ей нужные. Воспоминаниями».
Славица бросила лилию на кровать «рыжей» — в кружевном покрывале, со множеством подушечек было ее ложе. Она представила «рыжую», закутанную в шаль, мастурбирующую с плачем, рвущую на себе шаль. А отец Дагласа сидит на стуле и играет на балалайке. «Маразм», — сказала Славка вслух, но все-таки представила, как худые ягодицы «рыжей», будто провалившиеся щеки, сжимаются в судорогах оргазма.
Она спустилась вниз и как зверь, как норка, может быть, ходила около кухни, поглядывая на холодильник, в котором стояло шампанское. Она произносила в уме речи, отговаривающие себя пить. Но тут же, останавливаясь у двери, будто саму себя видела — ренджерз на ногах, башка бритая, резко дергает дверцу холодильника. В конце концов, она, не дергая резко, а спокойно открыв холодильник, достала бутыль шампанского. Пробка стрельнула. «Я отмечаю свою слабость… Слабость для выполнения принятого решения бросить пить. Но значит, что я еще не осознала, что это решение…» Она вернулась в комнату Вильяма и поставила пластинку Прокофьева — «Смерть Тибальда». Она ходила по комнате с задернутыми шторами, в сумерках, пила шампанское и время от времени заходила в стенной шкаф Дагласа, пытаясь найти там что-то. Какой-то секрет.
В одной из запыленных коробок лежала пачка писем, перевязанная лентой. Письма Дагласу в Москву. Отего матери — К.Даглас. Славка посмотрела на почтовые штампы — письма отправлялись каждый день. «Каждый день «рыжая» умоляла его вернуться, бросить русскую девушку… Ее бросил муж, она боялась, что бросит и сын. Разве сын принадлежит, чтобы бросать? Как мужчина…»
К приезду Вильяма она сидела у бассейна, в кресле под ивой, бокал с шампанским в руке. Пьяная, но не злобная. Саркастичная, конечно. Даглас разделся и плавал в голубой воде.
— Я не удивлюсь, если однажды в газете прочту, что ведущий химик, специалист, был найден задушенным, а его мать срочно отправлена в сумасшедший дом… Задушенным в постели матери! — Славка нагло раскачивала ногой, жалея, что на ней нет шлепанца. — Как у вас это модно, мать-сын, дочь-отец… В старом Хайт репорт[47] дан какой-то безумный процент женщин, сознавшихся, что они были изнасилованы отцами в невинном возрасте. Так они познакомились с сексом…