— Вы когда-нибудь работали?
Видимо, для хозяина магазина писать стихи, тексты для песен, репортажи не являлось работой. Из-за удовольствия, которое сам получаешь. Работа — это что-то неприятное, вынужденное, насильное.
— Последняя моя продавщица была очень хорошая женщина. Двенадцать лет опыта! она была даже чересчур опытная — здесь покупатели одноразовые. Либо гости отеля, либо члены конвенций, которые редки… Отель уже не так популярен…
Славка уехала, уверенно думая, что ей не позвонят. В общем-то, уверенно не желая, чтобы позвонили. В дешевом супермаркете она купила еду кошкам и гигантский пакет спагетти себе — гигантский стоил дешевле, как и сразу три банки соуса, как и пакеты туалетной бумаги из двадцати четырех рулонов… «Может, я завтра помру! А бумага вот останется… В гроб со мной положат. На гроб, кстати, денег у меня нет и на кремирование тоже нет, и на панихиду в церкви нет…» Она заехала в церковь на Аргайл. В русскую, где ее никто не мог узнать. Она встала там у столба — балки, подпирающей потолок, — и не знала, что делать. «Ну кому я здесь могу молиться? Все это самообман. И еще богохульство. Вот то, что АА митинги при церквях проходят, это грех. Потому что только личное решение и воля могут что-то изменить!.. Оттого, что мне все-таки важно признание меня, как личности, а не пизды, я все время страдаю. Я же не могу орать на улице — люди, я такая талантливая! послушайте мои стихи! А знаете, я еще и прозу могу писать, тексты для песен прекрасные и эссе мне очень здорово удаются! Люди слепцы! Я могла быть прекрасной актрисой! Люди не любопытствуют… а сама я не умею себя продавать… Поэтому я лезу к мужикам — в койке сразу признание!.. Сербы, наверное, чем-то примитивны, не так цивилизованны. У нас даже ругательства есть, вроде как у русских, но круче. Не только ёб твою мать, но и сестру! Это значит, что отношение к родным, сестре вот, еще какое-то святое, что ли… Я никогда не ебалась в церкви… под богородицей вот под той бы, а? Собственно, сегодня уже происходят зачатия от святого духа — из «банка» возьмут сперму, введут ее тебе и пожалуйста… Мир поплатится за это!»
Из-за стеснения, из-за присутствующих старух она купила свечку и поставила у иконы Божьей Матери.
18
Такси въехало за ворота Белл Эйр[49] и закружило вверх по дороге. Фонари здесь были редки и свет шел с участков, от домов, но все они были за оградами и заборами, и разглядеть эти миллионнодолларовые строения не удавалось. Шофер больше глядел в зеркальце на заднее сидение — посвистывая и, вероятно, думая, что везет колгёрл[50]. Он не торопился развернуться и уехать, когда Славица, расплатившись, вышла из машины, а подождал, пока ей откроют дверь.
Звонок издал колокольный набат, и на пороге появился черный в белых перчаточках, похожий на персонажа Бродвейского мюзикла. Шофер ожидал увидеть мафиози в шелковом халате с сигарой. Как разочарованный пес, он шуранул по гравию шинами задних колес, резко нажав на газ, и поехал вниз. Обратно в реальность.
Славка будто судьбу испытывала. Хочет та, чтобы она, Славица, бросила пить, найдет ли она компанию собутыльников… Ну, Славка нашла, конечно. Правда, эта «компания» отличалась от ее обычных. В записной книжке, рядом с фамилией и именем, в скобочках было написано «отвратные богачи» — определение давним знакомым еще из замужней жизни. Мистер Сирис и его супруга были иранцами. Живя в Париже долгое время, они были, как и все богатые иранцы, завсегдатаями русских кабаре. Переехав в Лос-Анджелес, они, конечно же, не раз побывали и «У Миши». Оттуда и знакомство со Славкой. Оттуда же они не раз вызывали к себе на дом и музыкантов. Сегодняшний вечер здесь развлекала скрипачка Римма и аккордеонист. К обеду Славка опоздала. Гости уже сидели на диванах среди подушек, в сигарном дыму, со снифтерами в руках. Римма наяривала на скрипочке — быстро, отрывисто, слишком стоккато. «Рваная музыка», — подумала Славка, улыбаясь идущему к ней навстречу мистеру Сирису. Он очень как-то старательно обошел музыкантов, стоящих посередине, перед диванами с гостями, обошел их сзади, словно боясь, что при такой страсти Римма вполне может пырнуть его смычком. Аккордеонист стоял к Славке спиной, и она видела черные уродливые ремни его инструмента, вкривь и вкось стягивающие безрукавку. Он еле поспевал сводить меха аккордеона, опаздывая за Риммой, несшейся «галопом по европам» — она исполняла попурри из всевозможных восточно-европейских национальных мелодий. Сама Римма была во множестве юбок, в маленькой жилеточке, вышитой разноцветным бисером, и в монисто. На голове у нее была повязана косынка, как-то слишком по-пиратски, да и серьга в ухе тоже навевала мысли о деревянноногом веселеньком капитане. Наверняка, сама Римма с удовольствием бы вздернула на мачте парочку присутствующих богачей, прожигающих-проживающих свои миллионы, вместо того чтобы отправить их в ее родную Венгрию.