19
Де Лонгпри авеню жила своей жизнью. В отличие от Сансета — спящей. Во всяком случае, с первого взгляда казавшейся мирной. Входя за калитку, Славка придержала ее, чтобы та не грохнула, как обычно. Так тихо было здесь, что ее грохот прозвучал бы орудийным залпом. И люди в своих постелях, вздрогнув, переворачивались бы на другой бок, бормоча «что это?», натягивая одеяла на уши и прижимаясь друг к другу, если было к кому прижаться: «Спи, дарлинг, это еще один из миллионов несознательных граждан нашей планеты…» А в Сараево люди уже привыкли к грохоту, к залпам оружия. Они просто сутулили спины, пригибали головы, чуть ускоряли шаг и шли по своим делам, кто быстро, кто медленно, но шли. Когда показывали их в телерепортажах под снегопадом набирающих в ведра, да, кто во что, воду, Раиса говорила, что это похоже на кадры из фильмов про блокаду Ленинграда. Ленинграда, правда, уже не было. Был Санкт-Петербург, и Раиса писала в адресе на конвертах СПб.
В квартире, в комнате, горела лампа под плотным абажуром. Раечка вернулась. Она вышла из спальни позевывая, дружелюбно улыбаясь сонными глазами.
— Славочка, я только на один денек, у меня работа завтра в суде есть. Денюжку заработать. Мани-мани, ит'с соу фани[51]…
— Речел, я таких людей сейчас видела… Ты бы уписалась! — Славка сбросила туфли (на платформе! она, конечно же, приобрела этот последний крик моды, который носила уже лет восемнадцать назад), став на восемь сантиметров меньше и естественнее вписываясь в квартиру, в кухню, куда она пришла, и открыла холодильник.
— Слава, мне позвонил приятель. Он проездом в Лос-Анджелесе. Придет к нам в гости.
— Когда? — Славка вытащила недопитую бутыль вина. Холодильник так и оставался открытым. «Что можно ожидать от таких встреч? Сравнить мой холодильник и их. Все сразу ясно. Даже если вопрос и не ставится так радикально, все равно…»
— Он сейчас придет. А то ему спать негде.
— Как это сейчас? Уже час ночи. И где же у нас спать?.. Он твой бывший любовник, что ли?.. — Славка выпила вина, а Раечка, сделав несколько ужимок, сказала, что «это было давно». — Ну, пусть он с тобой и спит, а?
— Мы его можем в кресло посадить… Пусть дремлет. — Раиса уже сама сидела в кресле и пробовала позиции для дрёмы.
Славка взяла бутыль и пошла к себе на диван. «Может, она и в действительности слабоумная? Отсутствие всякого присутствия. Но я-то присутствую, я-то понимаю. Почему же я должна все принимать?» А Раечка ворочалась в кресле, невинно улыбаясь.
— Раиса, ты с ума сошла, — спокойно как-то сказала Славка. — Я здесь тоже живу, плачу за квартиру, за газ, за электричество. А нахожусь на каких-то кошачьих правах. Какой там, эти бляди — короли здесь по сравнению со мной. — Славка только сейчас заметила, что коробка с котятами стояла напротив дивана, и тут же она почувствовала их запах. Кошатины. Она вспомнила Кошку, вышедшую из ванны, облизывающуюся после съедения «места». Только сейчас ей стало не жалостливо, а мерзко.
— Я не хочу этих блядей у себя под носом. И твоего приятеля не хочу. Позвони ему, чтобы он не приезжал.
— Ему некуда позвонить. Он же на машине. У него вэн[52].
— Боже мой! Почему же он не может спать в своем вэне? — Славка вскочила и ушла в ванную.
Она расшнуровала корсет, будто пытаясь порвать его. Порвала-таки слегка, еле сняв. Стащила лайкровое «мерзкое» платье, бросив его на пол, и сама села на корточки. «Неужели было лучше остаться с иранцем? Да, поехать с ним в дискотеку, а потом поехать с ним ебаться! Получается, что лучше… Почему я должна соблюдать условия коллектива, а эта дура нет? Она мне не предложит пойти в ее спальню. Она всегда закрывает дверь в свою спальню…» Славка надела джинсы и ти-шорт и вышла в комнату босиком. Села на диван и закурила, часто затягиваясь и часто отхлебывая из стакана. Раиса улыбалась.