– Ой, Галька! – вздохнул Антон Григорьевич. – Это кто? – кивнул он на остолбеневшего при виде такого большого начальника Сашу.
– Это Саша Русаков. Актер нашего театра, – торопясь, представила Галина и потащила Сашу за собой.
– Мама! – завопила она, врываясь в квартиру. – Это Саша Русаков, мой муж! Актер нашего театра! Мы будем жить у нас!
Клавдия, убиравшая в это время со стола остатки как всегда роскошной закуски, единственное, что могла спросить:
– Вы расписались?
– Нет еще! – беззаботно крикнула Галина, обнимая мать и целуя ее. – Времени не было! Репетиция и спектакль вечером. Завтра распишемся. Ну, как он тебе?
Мама внимательно посмотрела на Сашу, но ответить не успела.
– А где Наталья будет заниматься? Ей к экзаменам готовиться надо! – закричала тетка Надежда. – Клавдия, чего ты молчишь?
– Пускай в общежитие переезжает! – весело посоветовала Галина. – И потом, зачем ей готовиться? Все равно не сдаст. Она три года на одном курсе сидит.
– Она болела! – вступилась за сестру тетка Надежда. – А ты вообще ни одного курса окончить не смогла!
– Ну и что? – радостно ответила Галя. – Зато я – ведущая актриса театра и кино, а вы – старые девы! – и, схватив Сашу за руку, потащила его в свою комнату.
Тетка Наталья заплакала.
Клавдия достала папиросу с длинным мундштуком и, закурив, задумчиво уставилась на дверь дочериной комнаты.
– Яблоко от яблони… – пробормотала тетка Надежда, собирая со стола грязную посуду.
У себя в комнате Галина вскочила на скрипучую металлическую кровать с шарами, простерла руки к избраннику и, завывая наподобие мхатовских актрис, начала декламировать:
– Может, мне лучше уйти? – жалобно вопросил Саша. – Неудобно.
– Читай! – приказала Галина.
вяловато, но громким, поставленным актерским голосом ответил Саша.
Тетка Надежда стукнула кулаком в дверь и завопила:
– Распишитесь сначала, бесстыжие!
Шла репетиция сцены «у балкона».
Галина стояла на двух больших кубах, обозначавших балкон, и с болью смотрела на усилия своего возлюбленного. Саша не тянул… он форсировал голос, злоупотреблял жестом, отбегал от балкона, снова возвращался к нему, закидывая голову, в общем, играл «трагедию».
Мрачный Арсеньев, спустившийся так низко в кресле, что его почти не было видно за режиссерским столиком, давно уже смотрел не на сцену, а в пол.
Саша закончил чтение монолога. Тяжело дыша, раскрасневшийся и донельзя довольный собой, повернулся к главному режиссеру:
– Как, Михаил Георгиевич… что скажете?
– Перерыв, – выполз из кресла Арсеньев.
У выхода из зала он повернулся. Начальник режиссерского управления встал, ожидая указаний, и указание последовало:
– Вводите Панкратова!
– И Андрееву! – крикнула с кубов Галина.
Арсеньев согласно кивнул:
– И Андрееву, разумеется.
– Разве я плохо играл? – кричал Саша, смачивая полотенце. – Что ты молчишь? Плохо?
Он с остервенением стирал с лица остатки «романтического» грима.
– Тебе надо работать, Сашенька, очень много работать! – пыталась успокоить его Галина.
– Разве я не хочу работать? – вскричал Русаков.
Дверь в гримуборную отворилась, и появившаяся голова Таисии трагическим шепотом спросила:
– Ну можно уже? Народ же ждет!
– Закрой дверь! – заорал Русаков.
Таисия поспешила выполнить просьбу.
– Пожалуйста! Я готов работать сутками! Но он же меня выгнал после первой репетиции! Это как тебе? Это работа? Вот посмотришь, с Панкратовым он год будет репетировать! Два! Сколько надо, столько и будет! А меня после первой же репетиции! И ты мне после этого говоришь – работать! – передразнил он Галину.
– Хочешь, я с тобой буду репетировать? – предложила Галина. – А потом покажем Арсеньеву.
– Ты? – переспросил Русаков, останавливаясь около нее и почему-то скручивая полотенце в тугой жгут.
– Я, – повторила Галя. – Что ж в этом такого? Мы в студии репетировали друг с другом.
– А почему не тетка Надя? – спросил Русаков.
– Потому что она ничего не понимает в театре и актерском мастерстве, – сдерживаясь, пояснила Галина.
– А ты понимаешь? – обрадовался Русаков.