Первая ночь в доме после годичного отсутствия. Кто бы мог поверить, что со мной такое случится, лучше бы мне было умереть. Дождь хлещет по окну. Тяжелая зима. Двери в доме скрипят, и ветер проникает неизвестно откуда. Я лежу с открытыми глазами. Никогда я не боялась одиночества, всем известно, что я одинока, но никогда не лежала я среди такого беспорядка. И вдруг слышу скрип ставен в соседней комнате, словно кто-то лезет в окно. Я думала, ветер, но слышатся легкие шаги. «Он вернулся», — проносится в моем мозгу. И правда, дверь в комнату открывается, на пороге стоит мальчик, смотрит на меня. Что это? Словно Габриэль снова превратился в ребенка и бродит по дому, как двадцать лет тому назад, когда ему снился какой-нибудь страшный сон и он вставал и нарочно шумел, чтобы разбудить меня.
Боже мой, неужели я снова теряю сознание? Прощай, старуха. На этот раз ты уже не очнешься. Но мальчик был настоящим, стоит на пороге в свете свечи, которую я оставила в прихожей, это не видение. Вот он закрыл дверь, бродит по квартире, открывает другие двери и снова закрывает их, открывает и закрывает. И в конце концов открывает задвижку входной двери.
Я быстро встала и, как была, в ночной рубашке, вышла в прихожую; там увидела я немолодого, совершенно чужого человека в меховой куртке, с большой светлой бородой. Вот он, этот бородач, снова свалился с неба, стоит, разговаривает с мальчиком, который открыл дверь моей комнаты, я сразу увидела, что мальчишка араб, я чувствую их по запаху. Запах баклажанов, зеленого чеснока и свежей соломы, тот самый запах, который вернул мне память.
Ася
Меня охватила дрожь. Много лет я не видела его. Вот он катается на велосипеде возле дома. Только бы не потерять его снова. Я старалась не отпустить сон. Игал. Ездит взад и вперед по широкому тротуару на большом велосипеде, и сам он большой, высокий и худой. Я думаю: «Он жив, какое счастье». И боюсь произнести хоть слово. А он катается и катается, делает круг за кругом, очень серьезный, весь сосредоточился на езде, просто поглощен, мне не удается даже заглянуть ему в глаза, а велосипед какой-то усовершенствованной модели, весь блестит, много скоростей, шестерни и передачи. Но больше всего меня поразили тормоза, от которых прямо к его ушам идут два тонких шнура, словно ему надо слушать тормоза. Что-то наподобие защитного приспособления. «Ты видишь?» — говорит Адам, улыбаясь. Он стоит за мной на лестнице дома, я не заметила его раньше в темноте. Это, наверно, он устроил. Но я не отвечаю, только с каким-то упоением смотрю на велосипедиста — и постепенно начинаю понимать, что это не Игал, а что-то вроде замены, которую Адам нашел для меня. Но меня это не трогает, наоборот, мне кажется чудесным и правильным, что он привел такую замену. Вот только когда же он наконец устанет от своей круговой езды, я хочу увидеть его вблизи, коснуться его, обнять. «Игал, — прошептала я, — приблизься на минутку». Но он не смотрит, не слышит, весь ушел в бесконечное свое кружение. А я думаю — может, он не слышит, и этот тоже не слышит, но он слышал, просто притворился глухим, чтобы можно было не замечать меня.
Потом мы, Адам и я, очутились в большом зале, залитом солнцем; там было какое-то празднество — бар-мицва[36] или свадьба, столы накрыты, на них маленькие бутерброды с красной колбасой, и Адам, по своему обыкновению, набросился на них и начал поглощать с огромной скоростью, голод напал на него, а я беспокоилась за Игала, которого мы оставили там, на тротуаре. Ухожу посреди празднества, не прикасаясь к еде, возвращаюсь в час дня домой, суббота, на улице пусто, на панели около дома никого нет. Мальчик исчез. Я стала бродить по улицам, ищу эту «замену», чувствую себя все более несчастной, рыдания душат меня. И вдруг на куче песка около строящегося дома, на спуске улицы, вижу велосипед; он немного помят и меньше размером, чем мне казалось, не такой уж усовершенствованный, но два шнура, идущие от тормозов, на месте, и на их концах шарики — маленькие коробочки — наушники транзистора; они дрожат, что-то шуршит в них, слышится чей-то голос, как будто читают последние известия. Кто-то говорит: «Возрождение… восстала из мертвых…»
Адам
Я ужасно обрадовался. Рассмеялся. Я тут изощряюсь, чтобы проникнуть посреди ночи в квартиру, а она, оказывается, здесь — прямая, маленькая старушка, вполне здоровая. Живая бабушка, восставшая из мертвых. И лицо, которое было когда-то непроницаемым и по которому стекала каша, теперь смотрело на меня с оживлением и любопытством. Она вновь обрела память, собрала ее до последней крошечки.