Но квартира была убрана на славу, все чисто, кухня блестит, на окнах выглаженные занавески.
— Это называется беспорядок… Квартиру узнать невозможно… Так чисто…
Но она прерывает меня:
— Это чисто? Ничего подобного. Тебе надо было прийти ко мне сорок лет назад, тогда бы ты знал, что такое чистота. На полу можно было обедать.
Я подтолкнул Наима вперед.
— Вот, я привел вам Наима. Помните его? Он был со мной в ту ночь.
Она внимательно рассматривает его.
— Да… да… Это тот араб, который залез с улицы в окно… Киф халек, я валад?.. Алан ухдол факат мин эль-бааб… дир балак…[39]
Она говорит с ним по-арабски, а он весь покраснел, смотрит на нее настороженно.
— Он поживет здесь немного, будет помогать мне по ночам искать Габриэля.
— Входите, входите… Что это у него тут в чемодане? Посмотрим, не принес ли он с собой клопов, — прибавила она по-арабски.
Не успел он и слова сказать, а она уже наклонилась над чемоданом, открыла и стала исследовать содержимое. На сложенных аккуратно вещах лежали яйца, перцы, помидоры и баклажаны.
— Что это? Аху эль-атрах мин эль-билаз.[40] Он ужасно смутился и рассердился.
— Не знаю, кто положил… Может быть, мама…
Она начала вынимать овощи, рассматривает яйца на свет у окна.
— Прекрасно. Яйца хорошие. Ну-ка вытащи все, чтобы проветрить. Скажи маме большое спасибо, но чтобы в следующий раз она не клала еду вместе с одеждой, а то потом у тебя в карманах заведутся тараканы… Мин фин саркат эль-пиджама?..[41] Полотенце не нужно, брось его в грязное белье… одежду проверю потом. Пойди пока помойся. Ты слышишь… ялла, а то вода остынет. Я включила бойлер еще утром, когда узнала, что ты должен прийти. Пусть помоется до еды, нехорошо мыться в ванне, когда желудок полон. Но ты не очень-то пачкай там. Это тебе не гостиница, и я не собираюсь убирать три раза в день. Я приготовила ему отдельную комнату, шкаф… все для него. Здесь ты будешь спать один, без ослов, коз и кур, — добавила она по-арабски.
И она втолкнула оторопевшего Наима в ванную. Он уже привык, бедняга, что каждый раз, как попадает в еврейский дом, его сразу же отправляют мыться. Меня она усадила в большой комнате и сейчас же принесла тарелки с пирожками, арахисом и миндалем, сварила кофе и подала мне.
— Не утруждайте себя.
— Не выбрасывать же все. Я уже потрудилась.
Кофе был отличный, и она очаровала меня своей живостью и мягкой улыбкой. Я рассказал ей о своем плане ездить ночью по дорогам, буксировать машины и пытаться найти Габриэля. Я сказал ей, что она, конечно, может воспользоваться помощью Наима. Пусть помогает убирать, ходит на рынок, починит что нужно.
— Он хороший мальчик, — сказал я ей, — вы сами убедитесь.
— Когда они еще маленькие — может быть, а потом глядишь — «фаттах»…[42]
Я засмеялся.
Она надела очки для чтения, взяла груду газет, там были в основном «Маарив» и «Едиот ахронот» за последние две недели, и с увлечением стала копаться в них, наконец сняла очки и обратилась ко мне с вопросом:
— Не поможешь ли мне?
— Пожалуйста.
— Скажи мне, что такое Киссинджер?
— Что???
— Что это? Кто это? До того, как я лишилась памяти, я ничего о нем не слышала. Теперь, когда память вернулась ко мне, все газеты только о нем и пишут. Почему?
Я рассказал.
— Еврей? — удивилась она, не поверила. — Не может быть! Наверно, выкрест… как это ему разрешили? Что ты по этому поводу думаешь? И не стыдно ему доставлять нам такие беды!
— Ничего страшного… — попытался я успокоить ее.
— Как это «ничего страшного»? — запротестовала она. — Почитай, что пишут о нем в газетах. Надо бы поговорить с его отцом…
Наим вышел из ванной, хмуро смотрит на нас.
— Что это? Так быстро? Погладил водичку. Подойди-ка сюда… посмотрим, как ты помылся… а за ушами, они что, не твои? В следующий раз я сама тебя отмою. Не удивляйся, я мыла мальчиков и побольше тебя… а теперь садись кушать… — все это сказала она ему по-арабски.
Жизни в ней было с избытком. Всем интересовалась — газетами и политикой, допытывалась о политических деятелях и партиях. Очень жалеет, что пропустила выборы, ни разу еще не пропускала. Даже и потеряв память, она бы знала, за кого голосовать.
— За кого бы вы голосовали? — спросил я с улыбкой.
— Во всяком случае, не за коммунистов… может быть, за эту шармуту[43]… как ее зовут? Ну эта, которая защищает женщин… а может быть, за кого-нибудь другого… Но это ведь следует всегда хранить в тайне, верно?