В толпе я насчитал десятка два американцев, не моряков, а «отпетых бродяг», тех, кому «товарищ – ветер, гуляющий по свету». Их главными чертами были бодрость духа и умение смотреть в лицо опасности – качества, никогда им, казалось, не изменявшие. Эти бродяги осыпали страну самой пламенной бранью, которая просто ласкала слух после месяца плоской ругани кокни, начисто лишенной образности. У кокни на все случаи жизни одно-единственное бранное словцо, причем самого непотребного свойства, его-то лондонец и использует по всякому поводу. Это совсем не похоже на яркие и разнообразные ругательства уроженцев Запада, скорее богохульные, нежели непристойные. И в конце концов, раз уж люди не могут обходиться без ругани, думаю, я предпочел бы богохульство непристойности: в нем есть что-то от дерзости, отваги, непокорности, что намного лучше обыкновенной брани.
Был там один отпетый американский бродяга, чье общество было мне особенно приятно. Я приметил его еще на улице: он спал на крыльце, уткнувшись лбом в колени. На нем была такая шляпа, какую не сыщешь по эту сторону Атлантики. Когда полицейский стал его сгонять, он поднялся медленно, зевнул и потянулся, бросил на полицейского взгляд, который явно говорил о том, что он еще не решил, уходить или нет, и лишь после этого неспешно двинулся по тротуару. И если до этого я был уверен в происхождении шляпы, то теперь уже нисколько не сомневался в том, откуда родом ее обладатель.
В переполненном дворе мы оказались притиснуты друг к другу, так что у нас завязалась непринужденная беседа. Он успел побывать в Испании, Италии, Швейцарии и Франции и уже совершил практически невозможное, проехав зайцем триста миль по французским железным дорогам, так и не попавшись. Он спросил меня, где я обретаюсь, где кемарю, успел ли осмотреться. Сам-то он кое-как устраивается, хотя страна «лютая», а города просто «швах». Сурово же? И побираться нельзя нигде, в два счета упекут. Ну он пока не собирался уезжать. Скоро должен приехать цирк Буффало Билла, и человека, который может управлять восьмеркой лошадей, там всегда возьмут на работу. Здешние болваны могут править разве что парой. А почему бы и мне здесь не задержаться и не подождать Буффало Билла? Он уверен, что и я мог бы там как-нибудь пристроиться.
Что ж, в конце концов, кровь не вода. Мы были соотечественниками, чужаками в этой диковинной стране. Один вид его старой шляпы уже согрел мне душу, и его так заботило мое благополучие, словно мы были родные братья. Мы обменялись всевозможными полезными сведениями о стране и ее обычаях, способах прокормиться и устроиться на ночлег и расстались, искренне расстроенные тем обстоятельством, что пришлось распрощаться.
В окружавшей меня толпе одна особенность сразу бросалась в глаза – низкий рост. Я, будучи среднего роста, смотрел поверх голов девяти человек из десяти. Местные все были низкорослыми, как и иностранные моряки. Только пятерых или шестерых из толпы можно было бы назвать действительно высокими, и все они были скандинавы или американцы. Однако самый высокий человек здесь являл собой исключение: он был англичанином, хотя и не уроженцем Лондона.
– Можешь записаться в лейб-гвардию, – заметил я.
– Верно угадал, приятель, – последовал ответ. – Я уже там послужил, и, если дела и дальше так пойдут, вскорости придется вернуться.
Около часа мы тихо стояли в этом битком набитом дворе. Затем люди стали проявлять беспокойство. В толпе началось некоторое движение, поднялся тихий ропот. Ничего грубого или насильственного в нем не было, просто усталые и голодные люди встревожились. Тут появился адъютант Армии спасения. Мне он сразу не понравился. Его глаза показались мне недобрыми. Ничего не было в нем от смиренного галилеянина, зато очень много от сотника, сказавшего: «Имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает»[12].