В прошлом году мистер Томас Холмс, один известный священник при полицейском суде, получил после публикации своей статьи о положении работающих женщин следующее письмо, датированное 18 апреля 1901 года:
Сэр, простите мне мою вольность, но, прочитав то, что Вы пишете о положении бедных женщин, работающих по четырнадцать часов в день за десять шиллингов в неделю, я решила изложить свою ситуацию. Я делаю галстуки, и за неделю мне не удается заработать больше пяти шиллингов, у меня на руках тяжелобольной муж, который уже более десяти лет не может заработать ни пенни.
Представьте себе женщину, которая способна написать такое ясное, разумное и грамотное письмо, живущую вместе с мужем на 5 шиллингов в неделю! Мистер Холмс навестил ее. Ему пришлось протискиваться, чтобы попасть в комнату. Там лежал ее больной муж, там она работала дни напролет, там же готовила, ела, мылась и спала, там живая и умирающий отправляли все свои потребности. Священнику некуда было присесть, кроме постели, заваленной галстуками и шелком. У больного была последняя стадия чахотки. Он беспрерывно кашлял и отхаркивался, и женщина то и дело отрывалась от работы, чтобы за ним ухаживать. Шелковая пыль от галстуков попадала в распадающиеся легкие, а микробы из его легких – на галстуки, и это было скверно как для него, так и для торговцев и будущих владельцев галстуков.
В другой раз мистер Холмс посетил двенадцатилетнюю девочку, осужденную полицейским судом за кражу съестного. Он увидел, что она была нянькой мальчикам девяти и семи лет, причем младший был увечным. Ее овдовевшая мать шила блузки. За жилье она платила 5 шиллингов в неделю. Вот запись ее последних хозяйственных расходов: чай – 0,5 пенса; сахар – 0,5 пенса; хлеб – 0,25 пенса, маргарин – 1 пенс, керосин – 1,5 пенса и дрова – 1 пенс. Любезные изнеженные хозяюшки, только вообразите себе, каково это вести дом на такие гроши, накрывать стол на пятерых, да еще следить за тем, чтобы двенадцатилетняя нянька не стащила еду для своих братцев, а в это время, как в ночном кошмаре, все шить, шить и шить блузки, которые, словно нескончаемый конвейер, теряются где-то во мгле, выстилая дорогу к вашему нищенскому концу.
Глава XIX
Гетто
Некогда народы Европы сгоняли презираемых ими евреев в городские гетто. А сегодня господствующий класс менее насильственными, но не менее жестокими методами сгоняет презираемых, но все же необходимых ему рабочих в гетто таких масштабов и убожества, которые потрясают воображение. Весь Ист-Энд и есть это самое гетто, где не селятся богатые и власть имущие, куда не заглядывают путешественники и где два миллиона рабочих рождаются и умирают в ужасающей тесноте.
Разумеется, не все лондонские рабочие живут в Ист-Энде, но тенденция, все больше набирающая силу, именно такова. Бедные городские районы то и дело ликвидируются, и поток тех, кто лишился жилья, устремляется главным образом на восток. За последние двенадцать лет только один район, называемый «Лондон по ту сторону границы», который находится за Альдгейтом, Уайтчапелом и Майл-Эндом, разросся на 260 000 жителей, или более чем на 60 процентов. К слову, места на церковной скамье в этом районе хватит лишь каждому тридцать седьмому его жителю.
Ист-Энд часто называют городом Ужасающей Монотонности, особенно сытые и благодушно настроенные зеваки, которые привыкли судить обо всем поверхностно и бывают неприятно поражены главным образом его однообразием и убожеством. Если бы в этом заключалась главная беда Ист-Энда и если бы рабочий люд не заслуживал только красоты и разнообразия, тогда дело обстояло бы не так плохо. Но Ист-Энд заслуживает гораздо более страшного названия: его следовало бы назвать городом Вырождения.
Это не просто район, где много трущоб, как можно было бы подумать, это одна сплошная трущоба. С точки зрения самых элементарных представлений о приличиях и порядке любая из его захудалых улочек – это трущоба. И то, что вы там увидите и услышите, не годится для глаз и ушей ваших детей, а значит, ничьи дети не должны там жить, смотреть на это и слушать. Если мы с вами не хотим, чтобы наши жены жили в таких условиях, значит это не полезно ничьим женам. Потому что здесь, в Ист-Энде, повсюду царят непристойность и самые ужасающие непотребства. Тут нет места личной жизни. Дурные развращают порядочных, и все вместе растлеваются. Детская невинность – сладостна и прекрасна, но в Ист-Энде это понятие эфемерное, и вы должны в оба следить за своими детьми с колыбели, а иначе вы скоро убедитесь, что они знают о темных сторонах жизни не меньше вашего.