Моряки, сравнивая английский и американский торговый флот, говорят следующее: на английских кораблях скверная кормежка, низкая плата и легкая работа, а на американских кораблях хорошая кормежка, высокая плата и тяжелая работа. И это приложимо к трудящимся обеих стран. Океанским пароходам приходится платить за пар и скорость, и с рабочими дело обстоит точно так же. Если рабочему нечем заплатить, у него не будет ни пара, ни скорости. Только и всего. Доказательство этого можно увидеть, когда английский рабочий прибывает в Америку. В Нью-Йорке он положит больше кирпичей, чем в Лондоне, в Сент-Луисе – еще больше и еще больше, когда доберется до Сан-Франциско[23]. А уровень его жизни будет становиться с каждым разом все выше и выше.
Ранним утром на тротуарах улиц, по которым люди идут на работу, сидят торговки с мешками хлеба. Почти все рабочие покупают хлеб и едят его по дороге. Они даже не запивают сухой хлеб чаем, который можно купить за пенни в кофейне. Совершенно ясно, что человек не готов начать рабочий день, позавтракав таким образом; и также совершенно ясно, что убытки понесут работодатель и в конечном счете страна. С некоторых пор политические деятели кричат: «Англия, пробудись!» Однако мне представляется более практичным сменить призыв на: «Англия, поешь досыта!»
Рабочий не просто недоедает, он употребляет продукты самого скверного качества. Я стоял рядом с мясной лавкой и наблюдал, как рачительные хозяйки перебирают обрезки говядины и баранины – в Штатах такими кормят собак. Я бы не поручился за чистоту рук этих хозяек, как не поручился бы за чистоту той единственной комнаты, в которой многие из них живут со своими семьями, а они рылись в куче, ощупывали, вертели так и этак обрезки, стремясь приобрести на свои гроши кусок получше. Я проследил за одним особенно отвратительным на вид куском, который побывал в руках как минимум двадцати хозяек, прежде чем мясник всучил его маленькой робкого вида женщине. Весь день какие-то обрезки бросались в эту кучу, какие-то покупались, уличные пыль и грязь облепляли ее, по ней ползали мухи, и грязные пальцы копались в ней все снова и снова.
На тележке уличного торговца целыми днями лежат помятые и начинающие портиться фрукты, а ночью они хранятся в его единственной комнате, где не протолкнуться и где на них попадают всевозможные микробы, миазмы и болезнетворные выделения спящих, а на следующий день товар вновь грузят на тележку для продажи.
Бедный рабочий из Ист-Энда даже не знает, каков на вкус хороший кусок мяса или свежий фрукт, – на самом деле, он едва ли вообще ест мясо или фрукты, ведь даже квалифицированный рабочий не может похвастаться разнообразием своего рациона. Судя по кофейням, а это весьма показательно, они не знают вкуса настоящего чая, кофе или какао. Помои и подкрашенная вода, которые подают в кофейнях, различаются только степенью противности или водянистости и даже отдаленно не напоминают те напитки, которые мы с вами привыкли называть чаем или кофе.
Мне запомнился один незначительный случай, очевидцем которого я был в кофейне неподалеку от Джубили-стрит на Майл-Энд-роуд.
– Не можешь ли ты дать мне чего-нибудь на это, доченька? Чего угодно. Все равно. У меня еще ни кусочка во рту не было, просто с ног падаю…
Старуха в опрятном поношенном черном платье протягивала пенни. Хозяйка, к которой она обращалась «доченька», была изможденной женщиной лет сорока и сама обслуживала клиентов.
Я ждал реакции на эту просьбу, возможно, с не меньшим волнением, чем старуха. Было четыре часа, и она казалась слабой и больной. Женщина несколько мгновений колебалась, а потом принесла большую тарелку «тушеного ягненка с молодым горошком». Я ел то же самое, и, на мой вкус, ягненок был матерым бараном, а горошек скорее мелким, нежели молодым. Но все дело в том, что блюдо стоило 6 пенсов, а хозяйка продала его за пенни, вновь подтвердив старую истину, что бедняки – самые милосердные люди.
Старуха рассыпалась в благодарностях, села на другом конце узкого стола и с жадностью набросилась на дымящееся рагу. Мы на пару ели усердно и молча, как вдруг она, обращаясь ко мне, воскликнула с ликованием в голосе:
– Я продала коробку спичек! Да, – подтвердила она, просто кипя от радости. – Я продала коробку спичек! Вот как я раздобыла пенни.
– Вам, должно быть, уже немало лет, – предположил я.
– Семьдесят четыре исполнилось вчера, – ответила она, вновь с удовольствием принимаясь за еду.
23
В Сан-Франциско каменщик получает двадцать шиллингов в день, и в данный момент там проходит забастовка, чтобы поднять плату до двадцати четырех. –