Висторини не нашелся, что ответить, и это привело его в раздражение. Почувствовал тупую боль в виске. Они холодно простились. Иуда Арийе ушел, а священник продолжал сидеть возле канала. Раввин шел и чувствовал, как сильно колотится сердце. Не был ли он слишком откровенен? Если бы кто-то услышал их разговор, ужаснулся бы его дерзости и удивился, почему Висторини не отправил его в камеры Пьомби. Но тот, кто мог подслушать этот разговор, не знал истории, связывавшей этих двоих. Они были друзьями вот уже десять лет. Так почему же, спрашивал себя раввин, так колотится его сердце?
Свернув за угол и скрывшись из поля зрения Висторини, Арийе, задыхаясь, прислонился к стене. В груди ныло. Эта боль мучила его много лет. Он хорошо помнил, как разрывалось от боли его сердце в тот первый день, когда он встретил будущего друга священника, в здании инквизиции. Иуда Арийе пошел на большой риск. Мало кто испытывал желание посетить это заведение, но он сам попросил, чтобы его выслушали. Он говорил более двух часов на высокой латыни. Пытался снять частичный запрет с Талмуда. Книга из двух частей излагала иудейскую мысль со времен изгнания, и лишиться ее — означало лишить ум пищи духовной, что равносильно смерти. Мишну, основную часть труда, он спасти не надеялся, но за вторую часть Талмуда, Гемару, готов был побороться. Гемара представляла собой обмен мнений между раввинами, сборник рассуждений и диспутов. Она, как утверждал Иуда, скорее помогает, чем вредит церкви, поскольку демонстрирует, что даже раввины спорят о разных аспектах еврейского закона. Свидетельство таких разногласий внутри иудаизма церковь может использовать в свою пользу.
Висторини стоял позади кресла инквизитора. Глаза его сузились. Он прекрасно знал еврейские тексты и лично конфисковал и уничтожил огромное количество Талмудов. Знал, что любой сравнительно образованный раввин мог взять Гемару и с ее помощью воссоздать для своих студентов текст преданной анафеме Мишны. Но инквизитор запутался в паутине умных слов раввина. Он позволил евреям сохранить имевшиеся у них книги Талмуда с вычеркнутыми нежелательными пассажами.
Арийе произвел на Висторини сильное впечатление своей ученостью, смелостью и хитростью. Он наблюдал за ним, как за обманщиком-алхимиком. Знаешь, что он показывает трюк, и следишь за ним, чтобы поймать его на обмане, однако сделать этого не удается.
Когда раввин с явным облегчением готовился покинуть зал вместе со спасенными текстами, Висторини подошел к нему близко и прошептал: «Иуда Арийе — Иуда Лев! Тебя стоило назвать Иуда Шуаль — Иуда Лис». Раввин посмотрел священнику в глаза и увидел в них не гнев, а уважение игрока, признавшего поражение от достойного соперника. Когда в следующий раз Арийе пришел в представительство инквизиции, то воспользовался шансом. Он попросил викария представить его Висторини как «рабби Иуда Vulpes [18]».
Висторини понравилось пикироваться с Арийе, он любил словесную игру на трех языках. Священник вел одинокую жизнь. В сиротском доме над ним смеялись из-за его акцента, и потому он стеснялся других мальчиков. В семинарии преградой для завязывания дружеских отношений стали его интересы и способности. Но в Арийе он видел человека равного себе по интеллекту. Ему нравилось то, что Арийе никогда не тратил попусту время, стараясь защитить вульгарную ересь или явные нарушения «Индекса». Иногда Висторини позволял раввину убедить себя. Он не уничтожал, а редактировал, один или два раза давал отсрочку вызывавшему тревогу тексту и писал необходимые слова на первой его странице.
Его интерес к Арийе постепенно заставил побороть антипатию и построил мостик к Гетто. Когда он был семинаристом, многие студенты регулярно туда ходили. Подшучивание над евреями было излюбленным занятием юнцов. Другие ходили туда с целью обратить заблудшие души. Несколько человек с риском исключения из семинарии принимали участие в незаконных развлечениях. Но Висторини претила сама мысль о Гетто. По своей воле он ни за что не вошел бы в эти ворота: ведь там, кроме евреев, он никого бы не обнаружил. От одной лишь мысли ему становилось тошно.
Первыми евреями, осевшими в Венеции в 1516 году, были немецкие ростовщики. За ними последовали и другие. Им разрешили заниматься только тремя видами деятельности: ростовщичеством, выдачей недорогих кредитов бедным венецианцам и торговать на улице старьем. Использовали их связи с Левантом ради осуществления экспортно-импортных операций. Им разрешили жить на маленькой территории, где некогда были литейные мастерские — гетто. Гетто был островом, связанным с остальным городом двумя узкими мостами. Входили туда в ворота, которые каждую ночь запирались на замок.