Арийе видел, как священник написал на кусочках пергамента заветные слова и опустил их один за другим в пустую коробку, стоявшую на столе. Сердце у него подпрыгнуло, когда он заметил то, чего священник, будучи слегка нетрезв, не учел. Один из листков пергамента, которые он взял, был более низкого качества — чуть потолще. Это был листок, на котором Висторини написал второе слово — «per». Арийе возблагодарил Бога: его шансы значительно повысились. Пальцы быстро определили более толстый листок и отложили его в сторону. Теперь у него были равные шансы. Верный и неверный. Светлый или темный. Благословение или проклятие. Надо выбрать жизнь. Он взял листок, вынул и подал священнику.
Выражение лица Висторини не изменилось. Он положил пергамент на стол лицом вниз. Взял Аггаду, открыл на последней странице текста, окунул перо в чернила и красивым почерком написал слово «revisto».
Арийе старался не показать своей радости. Книга спасена. Теперь ему оставалось взять толстый листок, и ужасная игра будет закончена. Он снова опустил руку в ящик, безмолвно благодаря Бога.
Подал толстый листок Висторини. На этот раз лицо священника не осталось безучастным. Углы рта опустились. Он сердито подвинул к себе Аггаду и написал следующие два слова: «Per mi».
Раздраженно посмотрел на сиявшего Арийе.
— Это еще ничего не значит, пока я не подпишу и не поставлю подпись.
— Но вы… но мы… Отец, вы дали мне слово.
— Как ты посмел!
Висторини поднялся и ударил кулаком по тяжелому дубовому столу. В бокале заплескалось вино. Хмель в нем дошел до той печальной стадии, когда гнев берет верх над эйфорией.
— Как ты смеешь говорить о моем слове. Ты пришел ко мне с выдумкой, будто выиграл эту книгу, и еще смеешь говорить о моем слове! Ты посмел вообразить, будто мы друзья. Пусть бы корабль, что привез твоих предков из Испании, никогда не добрался до берега! Венеция предоставила вам безопасность, а вы не исполняете тех немногих правил, которые она установила. Вопреки запрету вы создаете типографии, хулите нашего Спасителя. Тебе, Иуда, Бог дал ум и образование, а сердце твое ожесточено и не хочет правды, ты отворачиваешь лицо от высшей истины. Убирайся отсюда! И скажи настоящему владельцу книги, что раввин проиграл ее в азартной игре.
Этим ты избавишь его от мыслей, что все это золото сгорит в огне. Вы, евреи, любите золото. Я это знаю.
— Доменико, прошу вас… я сделаю все, что вы попросите… пожалуйста… — Раввин задыхался.
— Пошел вон! Немедленно! А не то обвиню тебя в распространении ереси. Может, хочешь отбывать срок на галере с оковами на ногах? Или предпочитаешь камеру в тюрьме? Прочь!
Иуда упал на колени и стал целовать сутану священника.
— Сделайте со мной все, что хотите, — закричал он. — Только спасите книгу!
Священник молча пнул его ногой, и раввин растянулся на полу. Он с трудом поднялся и, спотыкаясь, вышел из комнаты, миновал коридор и вышел в переулок. Он рыдал, задыхался и рвал на себе бороду, как человек, оплакивающий близкого родственника. Все вокруг поворачивались и смотрели на сумасшедшего еврея. Он чувствовал на себе их взгляды, ощущал их ненависть. Бросился бежать. Кровь сгустилась и прилила к сердцу. Ему показалось, что гигантские кулаки ударили его в грудь.
Когда пришел мальчик со свечами, Висторини только что налил себе в бокал остатки вина. Он совсем захмелел, и в сумерках ему показалось, что это Арийе вернулся просить о книге. Но потом он понял свою ошибку и знаком показал служке поставить на стол зажженные свечи.
Мальчик вышел, и он положил Аггаду поближе к свету. Услышал вдруг голос, звучавший в голове. Обычно он не позволял себе его слышать. Однако иногда он звучал по ночам, во сне и тогда, когда он слишком напивался…
Голос, темная комната, чувство стыда, страх. Мадонна в нише справа от двери. Рука ребенка и рука матери, направляющая крошечные пальчики, касающиеся полированного дерева ее стопы.
— Ты должен делать это, всегда.
Доносились голоса… Арабский, ладино, берберский? Он уже не знал, какой это язык, а может тот другой язык, на котором он не должен говорить…
— Dayenu! [24] — крикнул он.
Потянул себя за грязные волосы, словно хотел вытащить из головы воспоминания, отбросить их подальше. Он знал теперь, а возможно, знал всегда правду о прошлом, о котором он не должен думать и даже не должен видеть во сне. А перед глазами — раздавленная нога Мадонны, маленький свиток упавшего пергамента. Он кричал тогда от ужаса, вырывался из чьих-то грубых рук, но все равно видел сквозь слезы. Видел еврейский текст. Спрятанную мезузу. Сквозь слезы видел слова: «Люби Господа всем своим сердцем…» Видел еврейские буквы смятые в грязи сапогом человека, пришедшего арестовать его родителей и осудить их на смерть как тайных иудеев.