Мы остановились в Президентском дворце. Слишком скромно для Господа, но в городе не нашлось более достойной резиденции. В дальнейшим предполагалось перестроить цитадель, где когда-то был дворец короля Иерусалимского.
Через четыре дня, пятнадцатого нисана, с восходом первой звезды в Гефсиманском саду должен был начаться пир, посвященный входу в Иерусалим. Точнее пасхальный седер.
Двухтысячелетние оливы сада напоминали чрезмерно разъевшихся старух. Толстенные узловатые стволы, похожие на оголенные сухожилия и круглые шапки серебристой листвы. Их трудно было назвать красивыми, скорее впечатляющими.
Дорожки между оливами покрыли алыми коврами и поставили столы.
Арье Рехтер, знакомый мне по предыдущему визиту в Иерусалим, консультировал меня по седеру, то бишь порядку празднования песаха.
— Маца, харосет, горькие травы, соленая вода, — перечислял он. — А красное вино? Каждый должен выпить по четыре кубка вина.
— Да, вино… — Эммануил тоже наблюдал за приготовлениями. — Поезжайте к Силоамскому источнику и привезите оттуда столько воды, сколько нужно вина.
Силоамский источник находился в «Городе Давида» — самой старой части Иерусалима. Мы с Арье спустились по каменной лестнице и прошли к купели. В подземной комнате с каменным сводом, напоминавшей камеру средневековой тюрьмы, вместо пола сияла вода, чистейшая и прозрачная.
— Ну и что? — недоверчиво спросил мой спутник.
Вода словно закипела, замутилась, у дна заклубилась красная тьма.
— Что это, кровь?
Я его понимал. Мне тоже так показалось. Я склонился к воде, зачерпнул в ладони, попробовал.
— Вода. Самая обыкновенная. Хорошая.
Наваждение прошло. Перед нами снова была вода источника.
— Ну и что? — повторил Арье.
— Увидим. Если Машиах говорит, что нужна вода отсюда — значит нужна. Думаю, цистерны хватит.
Я приспосабливался к местной культуре. «Господь» здесь лучше не произносить, «Эммануил» — слишком фамильярно, а «Машиах» в самый раз. Мессия.
Наступили сумерки. Приглашенные представители израильской элиты заняли свои места за столами. Мария встала рядом с Эммануилом, накинула на голову полупрозрачное покрывало и зажгла две пасхальные свечи.
— Иногда зажигают по свече на каждого ребенка в семье, — сказал Господь. — Вы все — дети мои!
Он взмахнул рукой, и по всему саду вспыхнули маленькие свечи: на столе, на оливах, в гирляндах над аллеями. Тысячи свечей!
Народ замер. По-моему, хотел зааплодировать, но Господь предупредил это неуместное действие жестом руки.
— Во время пира, который состоится через полтора года, после воскресения мертвых, мы с вами должны пить вино пятитысячелетней выдержки «яйн мешумар», приготовленное в первые шесть дней творения. Я хочу угостить вас им немного раньше — сегодня.
По кубкам разливали воду из Силоамского источника.
— Это вода из источника в городе Давида, та, которую выливали на жертвенник во время праздника Сукот[64]. Вода была сотворена в первый день творения. Но это вино по слову Господа. Лучшее вино, находившееся на хранении — «яйн мешумар»!
— «Яйн мешумар»? — недоверчиво шепнул Арье. — А манну небесную он нам не предложит?
— Подождем, — тихо сказал я. — В общем-то, я не удивлюсь.
Я вспоминал рассказ Матвея о превращении чая в глинтвейн. Господь всего лишь повторял старое чудо, но с гораздо большим размахом.
Арье Рехтер шептал у меня над ухом:
— В книге Исход есть четыре обещания, данных Богом Моисею: Он «выведет, избавит, спасет и примет к Себе» свой народ. Поэтому пьют четыре кубка.
Эммануил взял первый кубок. Вода в нем заклубилась багровой тьмой, как несколькими часами назад в Силоамской купели, но не вернулась в прежнее состояние, а стала равномерно красной. Я взглянул на свой бокал. С его содержимым творилось то же самое.
— Господь вывел вас из Египетского рабства и выведет к свободе и миру Нового Века. За Новый Век, Век Мессии!
Он поднял кубок, но не стал пить, помедлил, взял его двумя руками, опустил голову.
— Обычно в этот день вы вспоминали о «десяти казнях египетских», выливая по капле за каждую казнь в знак печали о страданиях египтян. Мой путь к вам, к сожалению, тоже не обошелся без крови. Эту первую каплю я выливаю за погибших во время Европейской войны и в Риме прошлой весной. Час нашей радости — не час злорадства.