Да, это была большая ошибка блюстителей общественной морали, что они позволили этим книгам появиться на свет. Тогда они были обескуражены и не сразу нашли выход, а может быть, я не прав и это вовсе не показалось им проблемой. Но позже именно Грин показал им новую возможность взамен утраченной, той, которая заключалась в дрессировке собак, и они сообразили провести повсеместную романтизацию молодежи, и может быть, это было не так уж глупо, если бы какой-то умник не догадался поразить молодежь одним из характерных для эпохи парадоксов. «Будни полны романтики», — заявил этот безымянный гений. Это была великая чиновничья мысль и, мне кажется, она спасла Александра Грина, хотя призвана была погубить его: плоскомордый Кипила поставлен на место Гарвея[4], и нет нужды переживать за романтику. Само это слово, превратившись в бюрократический термин, стерлось в планах мероприятий и отчетных документах, и кампания утилизации Грина, как и всякая кампания, закончилась ничем. И может быть, это даже хорошо. Во всяком случае, Грин остался одинок и свободен, как был.
Но тогда было еще далеко до всякой кампании, да и случись она тогда, я бы, наверное, не понял ее сути — честное слово! Я, наверное, купился бы тогда на такую дешевку как праздник Алых Парусов. Даже бюрократическое деяние свержения памятников я в то время воспринял, как торжество справедливости, а свое отложенное возмездие я тогда видел в образах Грина несмотря на то, что я уже твердо знал, чего я хочу, и какова должна быть моя роль. Однако я думал, что, может быть, будущее возможно вот таким, в виде супермена с револьвером за поясом, хотя, может быть, там, в ресторане он был и без него, но к нему, к этому супермену будет обращено тонкое лицо хрупкой блондинки над букетом хризантем, а может быть, этот супермен имеет какое-то отношение к свержению статуй, думал я, может быть, он прибыл сюда со специальным заданием установить справедливость или осуществить возмездие. Я представил себе, как он поднимается по залитой солнцем Каменной лестнице навстречу кому-то грубому и широкому, как Кипила, а может быть, это как раз Кипила, но тогда этим суперменом буду я. Он (или я) неуловимым движением выхватывает из-за пояса револьвер и одну за другой всаживает семь пуль в широкий, хамский торс, и Кипила, подогнув колени коротких, мясистых ног, роняет тяжелый автоматический пистолет и падает мордой вниз на белую каменную площадку рядом с огромным чугунным якорем у памятника флотоводцу. Может быть, так, а блондинка была в свое время похищена, привезена в этот город, и ее надо было освободить.
— Ты знаешь, ее, наверное, похитили, — сказал мне однажды Прокофьев. — Конечно, ее похитили, — воскликнул он. — Теперь я знаю, в чем дело.
Но это было в другой раз, когда мы изводили себя сочинением сюжетов.
Теперь внезапный прилив ненависти прошиб меня насквозь. Нежное лицо блондинки виделось мне сквозь туман, и я не сразу сообразил, что это проволочная сетка размыла его. На мгновение она обернулась и улыбнулась той улыбкой, которая сходит с лица. Я стоял в тени огромной магнолии и вряд ли она могла видеть меня, но мне показалось, что сейчас она поднимет руку, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или коснуться волос.
Спустя неделю, в разгар роскошной гальтской весны, когда температура воды на побережье достигала двадцати шести градусов и я все-таки умудрился схватить воспаление легких, в один из дней я увидел эту блондинку в пустынном месте на берегу ручья, на той стороне. Я стоял в зарослях густой и высокой травы и, не видимый за сухими, ломкими стеблями, смотрел. Она лежала на полосатой плетеной подстилке и ничего не было кроме двух белых полос на ее загорелом теле. Приподнявшись, она двумя пальцами сняла что-то с голубоватого бедра, может быть, пушинку, хотя до цветения тополей было еще далеко, и с минуту, задумавшись, сидела на коврике, потом встала и медленно вошла, погрузилась в бликующую воду ручья. В тишине я смотрел, как вода покрывает, срезает с каждым шагом ее загорелое, пересеченное двумя белыми полосами тело: сначала были срезаны бедра и низ живота, потом весь живот, потом обнаженная грудь... Осталось только лицо со следами улыбки, которая сходит с лица — я не знал такого глубокого места в этом ручье, но это было ниже по течению и там, может быть, было такое место... Через несколько дней, когда я все еще очень слабый после температуры и бреда, начал понемногу ходить, Виктор рассказал мне, что в один из тех дней его жена, войдя в мою комнату, не обнаружила меня. Подняли тревогу и спустя полчаса нашли меня далеко за пустырем, прячущимся в зарослях чернобыльника, но остальное, я думаю, было созданием моего бреда или явлением ложной памяти после болезни. Во всяком случае, наяву я больше не видел этой блондинки после того вечера.