— Свободных от чего, от курортной жизни? — усмехнулся Прокофьев.
— Это тоже курортная жизнь.
— Правда. Поплаваем?
Встали, прошли по песку мимо загорающих тел, мимо кружка молодых мужчин и женщин, играющих в мяч, вошли в слишком теплую у берега воду и поспешили вперед, подальше от плещущихся на мелководье детей и их полнотелых мамаш. Поплыли не спеша, лениво к волнорезу. Если поднять голову, перед глазами впереди только слепящая, сверкающая рябь. Прокофьев метра на три вырвался вперед, его блестящая спина замелькала передо мной, то погружаясь, то появляясь над водой, и рельефные мышцы крепко напрягались при каждом гребке — волнорез был близко.
Мы выбрались и расположились на мокром ноздреватом бетоне, расслабились. Еще три-четыре отдельных пловца загорали на волнорезе. В отличие от Ленинграда солнце здесь не жгло, а ласкало. Куда-то в небо Прокофьев сказал:
— Надо бы выпить вина, портвейна, где-нибудь на свалке. В Ленинграде ни разу этого не было.
Я усмехнулся.
— Устарело, — сказал я. — В «шестерке» один американский студент, увидев «Беломор», спросил: «Is it for joint?»[6] Вот так.
Я рассказал ему о двух тинэйджерах, виденных мною в Каптаже, рассказал о выброшенной одним из них пачке из-под анальгина. Сейчас я подумал о том, что тогда мне не пришло в голову посмотреть реквизиты. Откуда я мог тогда знать, но теперь я не сомневался, что это были реквизиты харьковского химфармзавода. Об этом я не стал говорить Прокофьеву.
— Почему ты уверен, что Фреди это Зигфрид? — возразил Прокофьев. — Мог быть и какой-нибудь другой Фреди.
— Ты помнишь того подонка, которого сбила машина? — спросил я.
— Еще бы не помнить.
— Кличка Полковой, — сказал я, — и этот Бенефистов поставлял ему наркотик. Довольно крупные партии, и думаю, что это было не раз.
Прокофьев задумался. Лежали, молчали.
— А анальгин, — спросил потом Прокофьев, — что ты об этом думаешь?
— Не знаю, — сказал я, — может быть, они добавляют его к наркотику. Я знаю, что иногда добавляют снотворное. А насчет анальгина...
— Может быть, — сказал Прокофьев, — тоже не знаю. Курить хочется, — сказал Прокофьев. — Поплыли?
На берегу нашли свое место, растянулись на горячем песке. Прокофьев достал сигареты. Лежали, курили.
— И все-таки стоит нам взять пару бутылок портвейна, — сказал Прокофьев, — ничего, что не современно. Найти эту свалку на Нахаловке — может быть, ее еще не застроили. Не пить за этот город, но помянуть его. Жаль только, что нет серебряного стаканчика.
— А наган? — сказал я. — Забрать наш наган, если он еще там.
— Его там нет, — сказал Прокофьев. — Его там больше нет.
Мне пришлось взять такси, чтобы доехать от Абаса до Буденовской. Я прошел по ней до санатория «Фрегат» и вдоль его нависшего над обрывом полукруглого, действительно похожего на корму корабля, остекленного корпуса, цепляясь за кусты, спустился к санаторию «Артист» (бывший «Рабис»), у решетки которого во времена моей юности постоянно околачивались восторженные дамочки, поклонницы киноактеров, чтобы увидеть живьем самого Сергея Гурзо, знаменитого «разведчика» Кадочникова или только вошедшего в моду Козакова и, если кумир будет в хорошем настроении, взять автограф. Наверное, дамочки изменились с тех пор, да и отдыхающих артистов тоже не было видно за высокой решеткой.
Я прошел по дорожке мимо окруженного цветочными клумбами фонтана и вышел на другую сторону сквера. Я пришел немного раньше, но Людмила уже ждала меня. Она сидела на скамейке под раскидистым темно-зеленым каштаном, и у нее на коленях лежал серый томик Александра Грина. Она поднялась мне навстречу. Я подошел и некоторое время стоял перед ней, ничего не говоря. Она тоже молчала. Потом она повернулась и взяла меня под руку.
— Пойдем, — тихо сказала Людмила.
Мы пошли. Спустились по узкой, вьющейся среди кизиловых и еще каких-то кустов тропинке по крутому, сплошь заросшему этими кустами склону и оказались на следующей террасе, на которой теперь тоже был разбит большой регулярный сад, а за ним, на самом краю, как я помнил, почти над обрывом, краснело кирпичное трехэтажное здание бывшей женской гимназии, куда в бытность ее первой, женской же, школой мы ходили по революционным праздникам на вечера. В те времена этого здания не было видно с того места, где сейчас мы стояли. Тогда его заслоняла, тоже краснокирпичная, выстроенная в славянском стиле церковь с зеленым куполом. И здесь, где сейчас мы с Людмилой остановились, тогда было кладбище, и в ограде к литым чугунным крестам еще прибавлялись маленькие бетонные обелиски. Когда мы с Прокофьевым уезжали из Гальта, все это еще было.