Именно в бедах Хуана II, короля Арагона — меньшего из двух королевств, между которыми в то время была разделена Испания, — Людовик должен был найти возможность отличиться.
Главная провинция арагонской короны, Каталония, которая с ее богатым городом-портом Барселона долгое время пользовалась полуавтономией, только что восстала против своего суверена. Эта провинция включала в себя графства Сердань и Руссильон, которые лежали к северу от Пиренеев и приобретение которых позволило бы Франции раздвинуть свои южные границы до естественного предела. После безуспешных попыток добиться расположения каталонцев Людовик XI обратился к королю Арагона с предложением, от которого тот не смог отказаться. В обмен на военную помощь, которую он обещал предоставить, Людовик XI потребовал, чтобы Хуан II заплатил 200.000 экю — сумму, которую тот не смог бы выплатить — с графствами Сердань и Руссильон в качестве залога. Однако вмешательство короля Энрике IV Кастильского, которого каталонцы пригласили стать своим государем, вскоре поставило под угрозу срыва мечты Людовика и само существование королевства Хуана II[38]. Не позволив вывести себя из равновесия таким поворотом событий, Людовик, который, помимо собственного таланта, всегда мог рассчитывать на помощь своих искусных агентов, убедил короля Кастилии принять его арбитраж, и нейтрализовал его ценой уступки некоторых земель, за которые до тех пор боролись Кастилия и Арагон, тем самым развязав Хуану II руки для продолжения борьбы с противостоящими ему с каталонцами. В то же время он получил контроль над графствами Сердань и Руссильон. Этот дипломатический триумф, завершенный в начале лета 1463 года, вызвал дрожь восхищения и страха при европейских дворах[39].
Тем же летом Людовик XI обрел союзника, которым он восхищался больше других из-за его военного и дипломатического мастерства: Франческо Сфорца, герцога Миланского. Оказавшись на троне, он не имел иного выбора, кроме как поддержать вторжение анжуйцев в Неаполитанское королевство: король не мог в лоб оскорбить чувства принцев, и, хотя Анжуйский дом страдал от вечно пустого кошелька и был известен своими политическими неудачами, он был очень популярен во Франции. Зимой и весной 1462 года король даже угрожал послам Сфорца войной, надеясь убедить Франческо отказаться от помощи королю Неаполя Ферранте и присоединиться к анжуйскому делу. Но герцог Миланский не был человеком, которого можно было так просто запугать, а король не собирался демонстрировать свою враждебность на каком-либо ином уровне, кроме дипломатического. Несомненно, он предвидел, что герцог Иоанн Калабрийский, сын короля Рене, однажды будет изгнан из Неаполитанского королевства, что и произошло весной 1463 года[40]. Осенью следующего года, в ответ на приглашение Людовика, Сфорца отправил к французскому двору своего лучшего посла, гуманиста Альберико Малетту, доктора гражданского и канонического права, человека, созданного для того, чтобы понравиться королю, который сразу же взял его в доверенные лица. В декабре Людовик подтвердил Женапский союзный договор, заключенный с Сфорца, когда он был Дофином, и передал город-государство Геную герцогу Милана в ленное владение, удовлетворив тем самым амбиции своего союзника[41]. Хотя Миланское герцогство было едва ли больше французской провинции, его торговля и промышленность были очень процветающими, а герцог, который великолепно управлял своими делами, имел лучшую армию в Италии. Однако Людовик больше всего ценил в Сфорца его ум, проницательность и стремление к государственной выгоде; его союз с Миланом стал основой долгосрочной политики, которая в один прекрасный день сделает его благосклонным владыкой Итальянского полуострова.
Однако ни его испанские приключения, ни итальянские переговоры не заставили Людовика ни на минуту забыть о делах Бургундии и Англии, ведь именно союз его дяди Бургундского с Генрихом V, победителем французов при Азенкуре, принес Франции почти полвека страданий и разорения[42]. В Англии Людовик унаследовал стремление к возобновлению войны, и в своей пропагандистской кампании против Генриха VI и ланкастерцев, Эдуард IV и граф Уорик, йоркисты, его бывшие друзья, обещали своему народу возвращение к военной славе прошлого. В 1462 году, чтобы отвлечь внимание йоркистов от Франции и завоевать симпатии анжуйцев, Людовик XI предоставил небольшую армию в распоряжение неукротимой Маргариты Анжуйской, супруге Генриха VI и сестры герцога Иоанна Калабрийского, которая приехала во Францию за помощью. В качестве руководителя экспедиции Людовик выбрал своего старого врага, Пьера де Брезе, который, проведя некоторое время в тюрьме, был помилован королем из-за его способностей и ценности как государственного деятеля, которую он ранее демонстрировал. Временно заняв несколько замков на севере Англии, французские войска, едва не спровоцировав восстание ланкастерцев но были вынуждены поспешно отступить в Шотландию, где нашел убежище Генрих VI[43].
38
До конца июля (1462 г.) французская армия из 700
Людовик понимал, что если он хочет получить хоть какую-то пользу от этой экспедиции, ему необходимо укрепить свои позиции в Сердани и Руссильоне. В конце осени он отправил армию из 5.000 человек, чтобы завладеть Перпиньяном, столицей Руссильона. В то же время он начал оказывать давление на разум короля Кастилии, которого, по многим причинам, современники знали как Энрике Бессильного. Людовик уже позаботился о том, чтобы привлечь на свою сторону дона Хуана Пачебо, маркиза Вильены, и архиепископа Толедо, которые совместно управляли королем Кастилии. Хотя каталонское посольство призывало Энрике IV провозгласить себя королем Арагона и избавиться от Хуана II, архиепископ и маркиз сумели отговорить его от осуществления столь безрассудного проекта и склонили к согласию принять посла от короля Франции. Людовик, который теперь скакал галопом на юг, чтобы быть ближе к происходящим событиям, узнал, что Перпиньян сдался накануне
Однако к концу января (1463 года) европейские державы стали всерьез обеспокоены кампанией Людовика XI, а враги Франции громко выражали свое недовольство.
Людовик был в курсе недовольства в Европе. Несмотря на сложность своей политики в то время, он был озабочен каждой деталью кампании в Руссильоне. В марте он написал молодому герцогу Немурскому, своему губернатору в Руссильоне: "Я посылаю Вам копию письма, только что полученного от адмирала […], из которого Вы ясно узнаете, что в городе Перпиньян существует заговор изменников. Поэтому, как только Вы прочтете эти письма, если Вы еще не в Перпиньяне, немедленно отправляйтесь туда. Если Вы сможете выяснить правду и докопаться до сути этой измены, позаботьтесь о том, чтобы немедленно арестовать тех, кого в ней подозревают, и, если Вы обнаружите, что измена действительно имеет место, свершите правосудие над всеми, от мала до велика... Мне кажется, что, во-первых, не было принято достаточных мер для охраны этого места; и поэтому хорошенько подумайте об этом, ибо Вы находитесь там и знаете, что делать. Я недоволен тем, что не было проявлено больше усердия, чтобы разместить всю артиллерию внутри замка; поэтому, если она еще не вся собрана внутри, позаботьтесь о том, чтобы разместить ее там, не упуская ни одной пушки — за исключением двух городских
"Я посылаю Вам Рено дю Шастеле, чтобы вы поверили, что это дело для меня очень важно. Поэтому доверьтесь тому, что он Вам скажет. Хотя я и разрешил Вам на время уехать домой, тем не менее прошу Вас не подводить меня в этой нужде, а оставаться до тех пор, пока положение не будет вне опасности и пока Вы повсюду не уладите дела так хорошо, чтобы не возникло никаких неприятностей; ибо, если все будет благополучно, Вы сможете оставаться дома тем дольше и с большей легкостью на сердце"
39
Когда весной 1463 года Людовик ехал на север, он не терял надежды получить еще больше от своего испанского триумфа. Во время арбитражных переговоров он возобновил контакты с лидерами каталонского восстания и его настойчивое требование подтвердить привилегии каталонцев в случае их подчинения королю Арагона должно было сблизить их с ним. Брошенная Энрике IV и непримиримо настроенная против Хуана II, Каталония вполне могла теперь обратиться к Людовику XI.
Вскоре после этого каталонское посольство попросило его гарантировать их стране торговые привилегии и военную помощь. Хотя Людовику сообщили, что Каталония "скорее примет неверного турка в качестве своего суверена", чем подчинится королю Арагона, он также вскоре узнал, что посланники посылают панические предупреждения своему правительству о французских замыслах в отношении Каталонии. Тогда он немедленно созвал послов, чтобы разобраться в ситуации. Они не должны удивляться, сказал он им любезно, что в ответ на их просьбу о военной помощи "он пожелал узнать, на каком языке говорят в Барселоне, так как он узнал, что на нескольких. Некоторые говорили на кастильском… другие на арагонском. Что касается его, то, что бы он ни сделал, он хотел бы знать, для кого он это делает. Если в графстве и в городе […] говорят не на каталанском, а на других языках, он намерен не вмешиваться, потому что его помощь принесет пользу не каталонцам, а тем, чей язык они приняли. С другой стороны […] если бы они говорили только по-каталонски, он, который через свою бабушку был настоящим каталонцем (мать его матери, Иоланда Сицилийская, была дочерью короля Арагона), сделал бы все возможное, чтобы помочь Каталонии". Это было бы очень легко, добавил он, "потому что, как всем известно, между ним и каталонцами нет гор". Наконец, он попросил своих слушателей отправить одного из них домой, чтобы получить скорейший ответ на интересующий его вопрос. Однако, когда последний, в конце января 1464 года, прибыл в Барселону, он узнал, что каталонцы уже выбрали своим королем дона Педру Ависского, коннетабля Португалии. В своей гордости каталонцы не понимали, что, выбрав короля, который, как они были уверены, сохранит их свободы, они выбрали человека, не способного гарантировать им ничего. Когда дон Педру, теснимый королем Арагона, отправил послов к французскому двору за помощью, Людовик приказал своему канцлеру ответить любезными общими словами, если только послы не станут жаловаться; в таком случае, заключил Людовик, "вы скажете им, что я не посягал на его дело, а это он посягнул на мое". Видимо, Людовик все еще не отказался от своей цели.
40
На протяжении веков итальянские государства стремились освободиться от феодальных уз, связывавших их с Папой и императором. У них не было других полномочий или территорий, кроме тех, которые они получили благодаря своей силе и уму. Отношения между Венецией, Миланом, Флоренцией и Неаполитанским королевством, и без того весьма непростые из-за царившего между ними духа соперничества, еще более осложнялись духовным и мирским претензиями Папского государства, а также массой мелких владений и квазинезависимых городов, которые все еще оставались в Италии.
В 1454 году в результате Лодийского мира была создана Генеральная лига Италии, которая под руководством Папы Римского должна была установить мир на полуострове, который все еще был очень хрупким из-за общей атмосферы недоверия и интриг. Однако это столкновение держав, находящихся в вечной конкуренции друг с другом, способствовало развитию реализма в политике, тонкости в переговорах и дипломатической интенсивности, неизвестной к северу от Альп — но очень хорошо отвечавшей характеру и талантам Людовика XI.
Еще будучи Дофином, Людовик научился читать и говорить по-итальянски — поразительный подвиг для французского короля, который свидетельствует о его интересе к итальянским делам. Хотя нет никаких свидетельств того, что он читал Боккаччо или Петрарку, в отчетах иностранных посланников есть множество свидетельств того, что он подробно изучал историю и политику Италии и был хорошо осведомлен об интеллектуальных потрясениях за Альпами. Хотя французская монархия традиционно была другом Флоренции*, а к началу XV века на некоторое время распространила свой суверенитет на Геную, французские вторжения в Италию, как правило, были делом рук отдельных принцев, надеявшихся увеличить свое личное состояние с помощью короля. На севере полуострова Орлеанский дом управлял графством Асти и претендовал на распространение своей власти на Милан; на юге Анжуйский дом более полувека боролся за свои права на Неаполитанское королевство.
Летом 1461 года Людовик XI отправил посольство к Франческо Сфорца, герцогу Миланскому, с которым он подписал Женапский договор, когда был еще Дофином, и когда часто выказывал свое презрение к
В декабре 1461 года, когда Людовик собирался отпраздновать свое первое
Людовик обращался с послами из Флоренции так, словно они представляли державу первой важности. В частных беседах он восхищался городом всех талантов, управляемым мудрым стариком Козимо Медичи; кроме того, он просил флорентийцев склонить миланского герцога к делу Анжуйского дома. С представителями могущественной Венецианской республики все было не так хорошо. Они требовали, чтобы король Франции принял участие в крестовом походе против турок, которые угрожали венецианской гегемонии в восточном Средиземноморье, но им нечего было предложить взамен. Венеция, холодно заявили они, предпочла бы сохранить нейтралитет в борьбе за обладание Неаполитанским королевством. С типично венецианским хладнокровием послы ответили на растущее раздражение Людовика, резко прервав свой визит и вернувшись домой. После их отъезда король не скрывал, что для него венецианец — это синоним слова "злодей".
Людовик прожил жизнь в лавировании, а лавировать перед лицом монолитного эгоизма, основанного на абсолютной уверенности в собственном превосходстве, было невозможно. Избежав борьбы политических группировок, ослабивших другие итальянские государства, например, Геную, венецианская торговая аристократия была полностью занята делом Республики. Будучи поклонником итальянской цивилизации, французский король разделял предубеждение большинства итальянцев по отношению к Венеции, предубеждение, которое нигде так ясно не выражено, как в мемуарах (
В конце 1463 года Людовик принял еще одного посла из Венеции, которому кроме всего прочего было поручено заручиться поддержкой французского короля в организации крестового похода. Николо Канале оказался человеком беспрецедентно высокомерным и неосмотрительным — качества, которые несколько лет спустя, когда тот командовал венецианским флотом, привели к тому, что он и его соотечественники проиграли морское сражение с турками. Хотя Людовик однажды высказал ему все, что он думает о венецианской наглости, с такой яростью, что когда Канале покинул кабинет короля, "он выглядел как мертвец", и хотя его вскоре отозвали, он задержался во Франции на несколько недель, сунув свой нос в дела королевства, даже не потрудившись скрыть столь недипломатичное поведение.
В мае 1464 года король Людовик, находившийся в то время в Париже, прервал свой разговор с Альберико Малеттой, чтобы сказать: "Дон Альберико, посмотрите, что это за люди венецианцы! Прошло три месяца с тех пор, как этого посла дважды отозвали, и все же он по-прежнему настаивает на том, чтобы остаться в моем королевстве, несмотря на мое нежелание и на то, что ему здесь нечего больше делать. По правде говоря, я боюсь, что он решил отравить меня. Вы знаете, что каждый вечер я ужинаю в городе со своими людьми; сейчас он пошел обедать в дом сира Жана Арнольфино ди Лукка, моего генерального сборщика налогов в Нормандии, где я буду обедать в следующее воскресенье. Поймите, что я ничего не боюсь находясь в доме сира Жана, но этот посол может подговорить кого-то из его слуг подсыпать мне что-нибудь в суп или убить меня каким-нибудь другим способом, ибо я убежден, что для венецианцев самая низкая измена кажется пустяком…". Когда Малетта "попытался немного оправдать дона Николо, Людовик прервал его словами: "Ни слова больше!".
Канале уехал через несколько дней, к большому облегчению Малетты, который боялся, что он вызовет скандал, последствия которого придется расхлебывать всем итальянцам. Когда Альберико сообщил Его Величеству, что, согласно новостям, прибывшим в Милан, турки готовятся начать новое нападение на Венецианскую империю, Людовик лишь сказал: "Будет ли это катастрофой, если турки нанесут им хорошее поражение?". Герцог Милана опасался, объяснил Малетта, что если никто не придет им на помощь, то венецианцы заключат мир с османами. Тогда король рассмеялся и сказал: "Клянусь своей верой, я тоже так считаю!" Прошло более десяти лет, прежде чем король согласился заключить соглашение с Венецией.
Но именно на миланских послах Пьетро ди Пустерла и Томмазо да Риети — с которыми Людовик XI познакомился еще будучи Дофином — была сосредоточена его дипломатическая кампания в пользу Анжуйского дома на
Когда король покинул Тур в начале января 1462 года, его сопровождало миланское посольство, ожидавшее дальнейших указаний. Однако только 19 марта, в Бордо, послы сообщили королю, что наконец-то получили ответ от своего господина. В окружении нескольких членов Анжуйского дома, а именно графа дю Мэн и маркиза де Пон (соответственно дяди и сына герцога Иоанна Калабрийского), а также Жана де Косса, которого король Рене назначил
В конце этой встречи Людовик подошел к окну и позвал Томмазо да Риети присоединиться к нему. Уже зная, как Томмазо завидовал Пьетро ди Пустерла, он не смог отказать себе в удовольствии разыграть небольшую комедию, используя имеющийся в его распоряжении сведения. Двумя днями ранее, когда Риети пришел засвидетельствовать свое почтение королю по возвращении из поездки к бургундскому двору, король указал ему на то, что его отсутствие неблагоприятно сказалось на работе посольства. Доверительным тоном он даже сообщил ему, что Королевский Совет решил отослать миланцев, тем самым заставив своего собеседника поверить, что только его коллеги ответственны за неудовольствие, которое он прочел на лице короля. Однако на глазах у других послов — но без возможности быть услышанным — Людовик разыгрывал второй акт придуманной им маленькой комедии: "Хотя я знаю, что вы не друг Дома Франции, — начал он, — вы нравитесь мне больше, чем любой итальянец, которого я когда-либо знал". И именно из благодарности за прием, оказанный его послам в Милане, он был добр к Пустерле во время отсутствия Риети. "Если я правильно понял, — прошептал он на ухо послу, — герцогиня Милана невзлюбила Вас, потому что Вы не были уроженцем Ломбардии". В таком случае, почему бы ему не принять хорошую пенсию и высокую должность от короля Франции? Если бы он предпочел жить в Италии, герцог Иоанн Калабрийский с радостью предоставил бы ему подходящие владения в Неаполитанском королевстве.
Как король и ожидал, у Риети хватило благоразумия отказаться от этого любезного предложения.
На следующий день Людовик внес последние штрихи в свою комедию. Оставшись с Пьетро де Пустерла наедине, король начал рассказывать ему о браке Ипполиты и герцога Иоанна Калабрийского. Затем, очень доверительно, он сказал послу: "Я хочу поговорить с вами как с благородным человеком, который мне дорог и которому ваш господин очень доверяет. Я прошу вас сохранить этот секрет.
Поступив таким образом и продемонстрировав Франческо Сфорца, что, как бы ни были они обучены дипломатической игре, его послы не застрахованы от мистификаций, король, наконец, открыл герцогу Милана через Пьетро свои намерения. Герцог, заявил он, "не имеет себе равных ни среди христиан, ни среди сарацин, поэтому, поверьте, я не хотел бы делать ничего, что могло бы вызвать его неудовольствие, и именно поэтому я не буду предпринимать ничего против него, если он не будет бороться с моими планами относительно Генуи". Таким образом, Людовик намекнул Франческо Сфорца, что он готов принять поражение
*Более яркий рассказ об этой традиционной дружбе см. в инструкциях, данных Анджело Аччаюоли, флорентийскому посланнику во Франции в 1451 году:
**Овладев Генуей от имени Карла VII в 1458 году, герцог Иоанн Калабрийский использовал город как базу для кампании, которую он должен был начать против Неаполя в следующем году. Однако в начале 1461 года, при тайной поддержке Франческо Сфорца, генуэзцам удалось избавиться от французов, из которых в цитадели остался только осажденный гарнизон. Спасательная экспедиция под руководством короля Рене потерпела неудачу в попытке отбить город.
41
В рождественское утро, после мессы, Людовик посвятил в рыцари двух сыновей посланника Сфорца; затем, без соблюдения протокола — что не преминуло смутить миланцев — он дважды представил Альберико перед своим братом, Карлом, герцогом Беррийским, и принцем Наваррским, сыном графа де Фуа, и пригласил его в свой кабинет раньше остальных, чтобы иметь возможность поговорить с ним наедине. "Там, перед огнем камина, Людовик обсудил с Малеттой англо-бургундские дела, расспросил его о последних передвижениях турок, "ибо хотел знать их точное положение", и обрисовал такую точную картину положения короля Ферранте в Неаполитанском королевстве, отмечает миланский посол, что "из его глубокого знания итальянских дел можно было заключить, что король вырос в Италии". В конце концов, Людовик попросил придворных удалиться из кабинета и настоял на том, чтобы Малетта присутствовал, пока он проводит совет с тремя своими близкими советниками.
В конце этого заседания король придумал небольшую хитрость, совершенно беспричинную, но которая должна была удовлетворить его вкус к комедии. Он предложил, чтобы во второй половине дня, когда Жорж Гавар и адмирал Монтобан будут беседовать с посланниками короля Кастилии, дон Альберико прервал их беседу и под предлогом просьбы предоставить бумаги с информацией подчеркнул преимущества, которые король Франции должен ожидать от союза с герцогом Милана. "Больше ничего не говорите, Ваше Величество, — ответила Малетта, — и позвольте мне сделать это!" Альберико сыграл свою роль безупречно. Войдя в комнату, где проходила встреча, он заявил перед изумленными испанскими послами, что, клянется небесами, но ему нужно, чтобы бумаги были подписаны этим вечером. Затем он начал говорить о преимуществах, которые принесет королю эта инфедерация, и подтвердил, что заручился поддержкой Неаполя. Но адмирал прервал его и сказал, смеясь: "Мы не хотим об этом знать". Удивленный испанец воскликнул: "Король Ферранте — наш большой друг!". Малетта ответил, что он также является другом герцога Милана, и что то, что герцог Милана готов сделать для короля, сделает и для Ферранте. После этого Людовик сказал Альберико, что он сыграл свою роль абсолютно безупречно.
42
В 1463 году, более чем через десять лет после изгнания англичан из королевства, миланский посол с трудом нашел жилье в Понтуазе, где многие дома, разрушенные во время войны, все еще лежали в руинах. Людовик XI открыто сообщил Папе Римскому, что пройдет сто лет, прежде чем ущерб, нанесенный франко-английской войной, будет полностью восстановлен.
43
Узы, связывавшие Франческо Сфорца с Флоренцией, объединяли не только двух самых способных государственных деятелей итальянского полуострова — его и Козимо Медичи, но и два государства, в которых процветало движение, вскоре получившее название
Непоседливые и красивые, дети Сфорца, отданные в руки знаменитых гуманистов, были воспитаны так, чтобы не разочаровать надежды, которые возлагало на них время. Галеаццо-Мария, его старший сын (который позже докажет, что самое лучшее образование не может сгладить несовершенную натуру), восхищал своим "красноречием и мастерством […] мудростью, превосходящей мудрость взрослого человека […]". Его импровизированные речи вряд ли могли сравниться с другими, даже если на их подготовку уходило много времени. Что касается дочери Сфорца, прекрасной Ипполиты, которая была обручена с сыном короля Ферранте, то она произнесла речь перед Пием II "на такой изящной латыни, что все, кто ее слышал, были поражены удивлением и восторгом". (Похоже, что речь, о которой говорится, действительно была ее собственной, а не работой ее наставников; текст дошел до нашего времени, потому что им так восхищались, что сочли нужным записать а анналы).
В своих