Сентябрь уже подходил к концу. В тот год осень была особенно суровой. Поэтому Людовик отправился из Руана в Ножан-ле-Руа, где, как он знал, климат был более мягким и где он должен был встретиться с Пьером де Брезе. Однажды утром он узнал, что Альберико Малетта прибыл просить разрешения вернуться в Италию. Король оказал ему теплый прием, но, нуждаясь в собеседнике, попросил его остаться с ним на два дня и выделил ему жилье в соседней деревне. В ходе обсуждения итальянских дел он указал своему собеседнику, что когда знаменитый кондотьер Никколо Пиччинино шел в бой, он бросал в атаку все свои войска, а в случае неудачи отступал, напротив Франческо Сфорца же поступал прямо противоположным образом и чувствовал себя уверенно только тогда, когда был прижат к стенке. В конце этого разговора Альберико снова попросил отпустить его, но Людовик уговаривал его подождать с ним возвращения посольства, которое он отправил к герцогу Бургундскому. Смеясь, король добавил, что "он хотел составить свое завещание вместе со мной…".
22 ноября во дворе Ножан-ле-Руа послышался шум приближающейся кавалькады: посланники Людовика наконец-то вернулись. Король немедленно принял их, и обстоятельно поговорив с ними, оседлал своего коня, чтобы отправиться в лес переварить неприятные новости, которые они только что принесли. Герцог Бургундский отверг обвинения в свой адрес и в адрес своего сына, но предпринял попытку отправить собственное посольство к королю. Пока архиепископ Нарбонский учтиво прощался с ним, граф де Шароле лихорадочно шептал ему на ухо:
Передайте Его Милости [королю], что это его канцлер заставил меня действовать так как я действовал, но не пройдет и года, как он раскается в этом[51]
Людовик XI упорно держался за свою новую роль. Ассамблея, которая должна была собрать принцев королевства в Туре, была объявлена на 18 декабря. 20 ноября король выехал из Ножан-ле-Руа в Шартр. Двор кишел офицерами, советниками и баронами, созванными для того, чтобы дать ему совет. Толпа людей ожидала встречи с королем, пока он беседовал с маршалом д'Арманьяком, канцлером или кем-то еще из многочисленных представителей знати, прибывших по его приказу.
Когда принцы королевства добирались до Тура (некоторые на лодках по Луаре), на страну опустился сильный холод, и вскоре всем пришлось пробираться через толстый слой снега. Сена и Уаза были покрыты льдом; говорили, что в некоторые дни хлеб и вино замерзали на столе. Для Малетты город, оккупированный "многими великими баронами и множеством других людей", был "адом". Людовик XI прибыл вечером 16 декабря. Король Рене и герцог Орлеанский, один по суше, другой по воде, приехали на следующий день. Тактичный Малетта попросил позволить ему оставаться в стороне, поскольку король искал примирения с принцами, которые, как Рене и герцог Орлеанский, были врагами герцога Миланского. Людовик ответил, что ему безразличен король Рене, который был "грубым человеком", но из-за герцога Орлеанского Малетте, возможно, лучше не принимать участия в собрании.
На первом заседании, на котором Людовик XI не присутствовал, президент Парламента Тулузы, который участвовал в большинстве переговоров с герцогом Бретонским, подробно рассказал о развитии конфликта и представил факты, на которых король основывал свои претензии на юрисдикцию над Церковью герцогства. Через два дня, 20 декабря, канцлер выступил с резкими обвинениями против герцога Бретонского, обвинив его в попрании королевских привилегий, оскорблении короля и сношении с англичанами.
Затем Людовик поднялся, чтобы обратиться к собранию. Выступая гораздо более сдержанно, чем канцлер, он заявил, что предшественники герцога никогда не заявляли претензий, которые выдвинул Франциск II, и не оспаривали справедливую власть короля. У него нет желания разорить герцога Бретонского, и он был озабочен лишь защитой прерогатив короны.
Говорю Вам, что если бы я завоевал всю его землю, вплоть до последнего замка, который не стоит этого дома, и он захотел бы вернуть мою милость и милосердие, то я сделал бы это так, что все признали бы, что я не хочу его гибели…
Однако, понимая, что для некоторых именно он, а не герцог Бретонский, является подсудимым, Людовик взялся защищать свое поведение. Чтобы вершить правосудие и изучать нужды королевства, он объехал всю страну так, как до него не делал ни один из его предшественников. Он приобрел графства Руссильон и Сердань и выкупил города на Сомме у герцога Бургундского; он трудился днем и ночью, чтобы вернуть Франции ее былую мощь. Наконец, Людовик решил похвалить принцев, без которых, по его словам, он был бы бессилен, "ибо бароны — это столпы, поддерживающие корону". Наконец, в заключение он обратился к преданности своих вассалов.
51
Как будто все разом поняли, что прибытие посольства короля ознаменовало собой решающий этап в развитии растущего соперничества между Бургундским и Французским домами, повсюду были составлены длинные отчеты. Шателлен излагает это дело в выдержанном стиле; бургундец дю Клерк и другие хронисты сообщали об этом событии в мельчайших подробностях. Но был еще один хронист, само присутствие которого на месте событий представляет определенный интерес. Всего через три или четыре дня после прибытия послов к бургундскому двору в Лилле явился молодой человек лет восемнадцати, "достаточно взрослый, чтобы ездить на лошади", с твердым взглядом и вытянутым лицом. Его отец,
Во вторник 5 ноября герцог Бургундский и граф де Шароле, окруженные своими главными придворными и советниками, дали аудиенцию королевским посланникам в огромном зале, заполненном зрителями. Канцлер Франции начал встречу с яростной атаки на поведение Бургундского дома. Объяснив истинную миссию бастарда де Рюбампре, Морвилье заявил, что у графа де Шароле не было веских причин для его ареста и предполагаемые подозрения графа были совершенно необоснованными. Возможно, иронично предположил канцлер, он сделал это потому, что король лишил его пенсии.
Старый Филипп Бургундский прервал канцлера и высказался в защиту своего сына в несколько легкомысленном тоне. Он заявил, что бастард был арестован именно из-за своего очень странного поведения. Если граф де Шароле был подозрительным по натуре, то это качество он получил не от своего отца, который всегда был доверчив, а унаследовал его от своей матери, "которая была самой подозрительной дамой, которую он когда-либо знал…". При этом, какими бы разными ни были их характеры, при схожих обстоятельствах и он сам почти наверняка арестовал бы бастарда.
Но канцлер уже возобновил атаку, на этот раз направив выпад против самого герцога. Филипп Бургундский обещал не покидать Эден, не предупредив короля. "Однако Вы поспешили уехать на следующее утро, и при этом вели себя как граф де Шароле, поскольку создавалось впечатление, что Вы боитесь, что король захватит Вас, если Вы останетесь еще хоть на минуту; такое поведение показалось очень странным Его Величеству, который никогда не думал о подобном и был поражен тем, что Вы могли внушить ему такие опасения, когда он почитал Вас больше, чем любого другого человека в этом мире".
И снова герцог прервал канцлера. Несколько обеспокоенный, он громко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что я никогда никому не давал обещаний, не пытаясь выполнить свою клятву в меру своих возможностей". Затем рассмеявшись герцог добавил: "Я никогда не нарушал своего слова — разве что в отношении дам". Он сказал, что покинул Эден средь бела дня и без малейшей спешки, просто потому, что у него были срочные дела в другом месте и он точно знал, что граф Уорик не приедет.
Яростно осудив поведение герцога Бретани, канцлер вновь напал на графа де Шароле, которого он обвинил в том, что тот объединился с Франциском II, "и сделал из упомянутого Морвилье такое огромное дело, такое преступное, что ничего, что можно сказать в этой связи, чтобы опозорить и очернить принца, он не сказал". Взбешенный граф де Шароле попытался остановить его, но канцлер грозно указал пальцем в его сторону и воскликнул: "Месье де Шароле, я пришел поговорить не с вами, а с Монсеньором, вашим отцом!" Карл попросил герцога позволить ему ответить на выдвинутые против него обвинения, Филипп спокойно сказал: "Я ответил за тебя, как мне кажется, ведь отец должен отвечать за сына. Однако, если ты так сильно переживаешь по этому поводу, подумайте об этом сегодня, а завтра выскажи все, что хочешь".
На самом деле только через два дня, в четверг 30 ноября, граф де Шароле, преклонив колено на черной бархатной подушке, гневно заявил, что ничего не знает о миссии Рувиля. Он арестовал бастарда только из-за его подозрительного поведения и никогда не пытался оклеветать короля. Его союз с герцогом Бретани был невинной дружбой двух сеньоров, поклявшихся быть братьями по оружию. Король Франции, заявил он тоном оскорбленной добродетели, должен был желать, чтобы между принцами царило такое взаимопонимание, ибо тогда ему не пришлось бы искать иностранных союзов. Что касается его пенсии, то, поскольку он никогда не просил о ней и не нуждался в ней, для него является вполне приемлемым, что король отказался от ее выплаты. Наконец, хотя Людовик XI публично объявил, что считает графа де Шароле врагом и встал на защиту его противника, графа де Невер, Карл торжественно подтвердил, что никогда не будет враждовать с королем Франции, и умолял отца не верить ни одному из несправедливо выдвинутых против него обвинений.
На следующий день, в пятницу 9 ноября, аудиенция наконец-то закончилась. Настроение герцога несколько изменилось, и теперь его внимание было сосредоточено на северо-востоке. Когда один из бургундских придворных с гордостью перечислил все владения своего господина за пределами королевства Франция, воинственный канцлер отрывисто заметил, что он может быть господином этих территорий, но не королем. Однако герцог выступил вперед и жестко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что, если бы я захотел, я бы стал королем". После этого он высказал свои собственные претензии: во время переговоров о выкупе городов на Сомме король дал понять Филиппу, что тот сохранит эти владения до своей смерти; но как только деньги были выплачены и расписка выдана, герцог был лишен всех полномочий; и хотя он неукоснительно соблюдал все пункты Аррасского договора, его племянник не следовал его статьям до конца. Затем он заявил, что надеется, что король не подумает ничего плохого ни о нем, ни о его сыне. Поскольку Людовик XI направил к нему трех послов, сам он должен был отвечать через трех представителей. Наконец, всем подали вино и пряности, что означало окончание церемонии.
Когда посольство вернулось в Ножан-ле-Руа, архиепископ Нарбонский передал Людовику личное послание такого рода, которое король не скоро должен был забыть. Из тех, кто оставил отчет об этой аудиенции, только молодой Филипп де Коммин отметил горькую отповедь, которая последовала, когда посланники покинули зал; и именно он отметил для потомков открытую угрозу, которую граф де Шароле высказал в адрес своего сюзерена.