А король явно не стремился держать язык за зубами. Он открыто говорил, что герцогу Бурбонскому сильно не хватает ума. Однажды он назвал графа дю Мэн и графа де Дюнуа спятившими стариками. Рассказывая Альберико Малетте, что герцог Орлеанский жаловался на то, что был отравлен Франческо Сфорца, он со смехом добавил: "Хоть отравленный и старый, он все же сделал свою жену беременной". Людовик с особым удовольствием пародировал гнев графа де Шароле, не скрывал своего презрения к старческим выходкам своего дяди Филиппа и без стеснения комментировал ошибки Папы. Принцы постоянно жаловались, что король лукавит (и что его лукавство было более успешным, чем их), но еще больше им не нравилось, когда он говорил им правду, как в том случае, когда Людовик холодно заявил стороннику герцога Орлеанского, что французам совершенно нечего делать в Италии.
В глазах великих баронов король не обладал качествами, которыми должен был обладать настоящий государь. Людовик был провокатором, человеком из ниоткуда, человеком, прежде всего, не принадлежащим к их миру.
Но Людовик был слишком хорошо осведомлен о направленных в его адрес упреках и прекрасно знал, что из недовольства принцев готова родиться лига мятежников. Однако он не подавал виду.
Король Франции казался совершенно спокойным. Благополучный в своих делах, спокойный в мыслях, он, казалось, ожидал дальнейших событий без малейшего беспокойства. В середине февраля он отправился из долины Луары в Пуатье, столицу обширной провинции Пуату. Прибыв туда, он объявил о своем намерении отправиться дальше на юг, в Бордо, а затем в Перпиньян. Людовик хотел, чтобы наследник графа де Фуа, умершего незадолго до этого, прочно обосновался в Наварре. Альберико Малетта должен был провести с ним всего несколько дней, так как король хоть и неохотно, но все же согласился отпустить домой итальянского посла, в котором он нашел советника и друга. Времена были нестабильными, но миланцы все же проявили благоразумие и позаботились о его преемнике[52]. Людовик решил оставить о себе в памяти Малетты образ беззаботного государя. Англия больше не представляла угрозы; отвергнув брачный союз, предложенный Францией, и порвав с графом Уориком, Эдуард IV, казалось, обрек себя на гибель. Заверив короля в верности Филиппа Доброго и его сына, бургундское посольство уехало, удовлетворившись полученными ответами. Людовик даже предположил, что пенсия графа де Шароле из французской казны, вполне может быть восстановлена. Что касается герцога Бретонского, то он сейчас был озабочен только заключением мира с королем и его посланники должны были прибыть в любой момент, чтобы разогнать последние тучи, которые еще висели над горизонтом.
Однако возникла небольшая, но неожиданная бытовая трудность. Наследник короля, его младший брат Карл, герцог Беррийский, к мнению которого он прислушивался, и в чьей компании часто бывал, стал каким-то нервным и скрытным, и вел себя странно для такого застенчивого и мягкого человека, как он. Когда братья остановились в замке Разилли, по дороге в Пуатье, Людовик был предупрежден маршалом д'Арманьяком, что герцог Беррийский недоволен старшим братом и что было бы неплохо не оставлять его в таком дурном настроении. После этого сам Карл пожаловался королю, что его доходы и герцогство Беррийское недостойны его положения. Людовик поспешил увеличить его пенсию на 6.000 экю и обещал дать ему более важный апанаж, как только будет улажен конфликт с герцогом Бретонским.
52
Только итальянские государства, которые в своем соперничестве были вовлечены в бесконечную борьбу и постоянно заключали и перекраивали свои хрупкие союзы, использовали тогда систему постоянных посольств, которая в последующие века должна была стать наиболее яркой чертой международной дипломатии. В первые годы своего правления Людовик XI не имел возможности ощутить преимущества этой новой политики. В 1464 году Франческо Сфорца предложил ему назначить постоянного представителя при французском дворе; но Людовик, который прекрасно знал, что Анжуйский и Орлеанский дома, оба враги миланского герцога, расценят такое соглашение как смертельное оскорбление, поспешил сказать Малетте: "Я хочу, чтобы ты написал своему господину и объяснил ему, что во Франции обычай не такой, как в Италии. Здесь наличие посла-резидента — это не знак дружбы, а проявление недоверия. В Италии, конечно, все наоборот. Скажи своему господину, что сейчас нет необходимости отправлять еще одного посла. Если что-то случится, пусть он пришлет Мануэля [Эммануэля ди Якоппо] или того, кого пожелает, но пусть его посольства приезжают и уезжают, и пусть они не остаются здесь постоянно".
Однако Людовик вынужден был держать миланских послов при французском дворе в течение двадцати лет: по сути, они были профессиональными государственными деятелями, как и он сам, и ему нравилось оттачивать свой ум общением с их гибким интеллектом. Однако, если Людовик не мог принять постоянное посольство при своем дворе, он не видел причин не делегировать его. Поэтому он сообщил Малетте, что решил отдать приказ сеньору де Гокуру остаться в Милане, "чтобы все знали о союзе Дома Франции" и Франческо Сфорца. Получив это известие, герцог Милана в смятении попросил своего посла позаботиться о том, чтобы "король отказался от этой идеи". "Мы не желаем, чтобы она была осуществлена, ибо это было бы позором для Папы, венецианцев и других…". Сами итальянцы с опаской относились к своим новым дипломатическим приемам, когда речь заходила об их использовании за пределами полуострова.