На рассвете в воскресенье 14 июля король, который был занят сбором своих войск в Божанси на левом берегу Луары, получил сообщение, что бургундская армия переправилась через Сену и движется на юг к Орлеану. Он также узнал, что и бретонцы опасно приблизились. И герцог Беррийский, и герцог Бретонский были плохими полководцами, но у них были отличные капитаны, такие как граф де Даммартен, страдавший подагрой, но руководивший операциями с носилок, Андрэ де Лоэак (бывший маршал Франции), Жан де Бюэль (бывший адмирал королевства) и умный Оде д'Эди. Услышав, что король завоевал Риом, бретонская армия, насчитывавшая около 12.000 человек, начала продвигаться на восток. Граф дю Мэн, чьи войска были почти столь же многочисленны, осторожно отступал перед противником. Бретонцы переправились через Луару в Ле-Пон-де-Се, у мощных стен Анжера, но король Рене не предпринял никаких действий, чтобы преградить им путь и отступил к Туру. Далее бретонцы заняли Вандом, не встретив никакого сопротивления. В полдень 13 июля, как сообщили Людовику несколькими часами позже, они вошли в Шатоден, в 25-и милях к северу от Божанси. Теперь бретонцы могли атаковать короля с фланга, если он решит идти на Париж, или соединиться к бургундским войскам еще до того, как Людовик сможет вывести против них свою армию. Чтобы завершить окружение королевской армии, граф д'Арманьяк и герцоги Немурский и Бурбонский выдвинулись с юга, маршал Бургундии — с юго-востока, а герцог Иоанн Калабрийский — с востока с армией швейцарской наемников.
Жан-Пьер Панигарола, чьи депеши отражают серьезную тревогу, держался как можно ближе к королю, "чтобы знать, как развиваются события с каждым часом". Ситуация становилась все более драматичной и если быстро не удалось бы достигнуть какого-либо соглашения, пришлось бы вступить в кровопролитное сражение, потому что ненависть между двумя сторонами была очень глубока.
Сподвижники Людовика находились в состоянии уныния и страха, а некоторые из них открыто заявляли, что король вскоре будет вынужден согласиться на все требования принцев, поскольку для него сражение и поражение в битве означало бы гибель. Перед окружающими Людовик сохранял решительность, но Панигарола чувствовал, что он "в душе терзается".
В ночь с 13 на 14 июля в Божанси распространился слух, что бретонцы покидают Шатоден, чтобы соединиться с бургундскими войсками. Если бы этот слух оказался правдой, то до следующего вечера армия из 35.000 человек отрезала бы короля от его столицы. На рассвете в воскресенье 14 июля Людовик и его армия снова отправились в путь. После форсированного марша, осложненного летней жарой и клубами пыли, они вечером достигли Этампа, преодолев почти 50 миль. Теперь бретонцы, которые все еще оставались в Шатодене, остались далеко позади. Однако в нескольких милях впереди бургундцы блокировали дорогу на Париж[57]. Ночью, с войсками в Этамп прибыли граф дю Мэн, адмирал Монтобан и Пьер де Брезе, которые так благодушно позволили бретонцам наступать по их усмотрению. Несколько тысяч солдат и большая часть королевской артиллерии все еще тянулись по дороге с юга.
Рано утром на следующий день, в понедельник 15 июля, Людовик собрал свою армию посреди полей. Окруженный своими солдатами, он торжественно призвал на помощь небеса. Священники "пели девять месс, на которых постоянно присутствовал король в белой мантии, стоя на коленях с непокрытой головой…".
Когда мессы закончились и король произнес "очень горячие молитвы", он созвал военный совет, в котором должны были принять участие все его бароны и капитаны. Людовик открыл собрание кратким обращением. По его словам, Бургундский дом имел наглость вбить клин между ним и принцами крови, включая его брата. С тех пор раздор грозил гибелью королевству, но он не собирался позволять бургундцам делать все, что им заблагорассудится. Он верил, что "Всемогущий Бог и преславная Дева Мария" поддержат его дело. Поэтому, если королевская армия нападет на бургундцев, "мы разобьем их всех и полностью разгромим", — заявил он. Однако в заключение он добавил, что прежде чем принять окончательное решение, он хочет узнать мнение всех своих баронов и капитанов, так как хочет руководствоваться разумом, а не эмоциями.
Как принц крови, граф дю Мэн высказался первым. Описывая риски, связанные с битвой, он сказал, что король должен избегать попадания в столь опасную ситуацию и что надеяться на победу можно не кидаясь в сражение, а затягивая время и ведя переговоры. Граф считал, что его племянник-король должен был любой ценой избежать столкновения с бургундцами. Друг и адмирал Людовика, Жан де Монтобан, горячо поддержал стратегию, предложенную Карлом дю Мэном и сам он был "абсолютно против того, чтобы Людовик первым нападал на своих врагов"[58].
57
В тот же день Карл де Шароле получил три срочных послания от герцога Беррийского, призывавших его к быстрому продвижению вперед, чтобы бретонцы и бургундцы, объединившись, могли легче разбить войска короля — войска, "которые он имел досуг собрать", пренебрежительно добавил граф де Шароле в письме к своему отцу. Что касается того, почему сами бретонцы не двинулись с места, то причину подсказывает анекдот — неправдивый, без сомнения, но имеющий неоспоримую символическую ценность — в котором герцог Бретани находится в Шатодене днем 16 июня: Портной герцога, который имел привычку говорить со своим хозяином с большой фамильярностью, сказал, примеряя платье: "Монсеньёр, это Вша вина, что Монсеньёр герцог Беррийский не является сегодня королем Франции". " Почему ты так думаешь?" — спросил герцог. "Мой господин, несомненно, что сегодня король нападет на бургундское войско, и, если бы Вы этого хотели, Вы были бы там со своим войском, и король был бы побежден навсегда, так что мой господин стал бы королем". Что бы ни думали такие опытные капитаны, как де Лоэак, де Бюэль или де Дюнуа, герцоги Беррийский и Бретонский предпочли оставить боевые действия графу де Шароле.