Вышеназванные даты дают представление о протяженности во времени этого обширного мероприятия. Несмотря на свое всемогущество, Людовик XIV не превратит дворянство в закрытое сословие. Кстати, он и не преследовал подобной цели. До конца его правления возведение в дворянство (проявление его королевских прав) будет замечательным политическим рычагом. Кольбер хотел упразднить чрезмерные привилегии и ослабить вредное предубеждение, будто есть такие занятия, предаваясь которым дворяне унижают свое достоинство. Генеральный контролер принял решение обложить тальей лиц, пытающихся уклониться от нее под тем предлогом, что они, мол, ведут «благородный образ жизни». Король, как всегда, поддержал своего министра. Если бы «благородный образ жизни» этих лиц совпадал со службой в армии или с исполнением какой-либо должности, Людовик XIV допустил бы и даже, может быть, поддержал бы такой образ жизни; но, как правило, тот «благородный образ жизни» в большинстве случаев был предлогом для безделья.
Однако грандиозная проверка, которая вызвала немалые опасения у помещика (титулы могли несколько полинять со временем, и дворянство могло оказаться на зыбкой грани, отделяющей интеграцию от узурпации), если и не превратила аристократию в касту, то все же затруднила вхождение во второе сословие.
Что бы ни думал об этом герцог де Сен-Симон, в этой политике нельзя усмотреть никакой принципиальной вражды. Король, первый дворянин королевства, король, primus inter pares (первый среди равных), любит свое дворянство, оно ему необходимо, даже если его представление об элите уже, чем у других монархов. Но он хочет, чтобы служилое дворянство стало действительно служить общественному делу — в армиях и во флоте, в крайнем случае в судебном ведомстве. Проверка не касается дворян, служащих в данное время в армии. Только служба, считает король, может оправдать наследственные привилегии. Понятие «благородного образа жизни» снова наполнится прежним нормальным содержанием, если провинциальное дворянство, вместо того чтобы сажать капусту и предаваться ностальгии по поводу неоправдавшихся честолюбивых замыслов, снова посвятит себя военному делу. Уже через месяц после сессии в Клермоне интендант Оверни писал: «Я не сомневаюсь, что когда дворяне немного успокоятся, мне удастся уговорить многих из них отдать своих детей в мушкетеры»{38}. Урок был понят не всеми. Маршал де Креки говорил о призыве ополчения 1674 года (года, когда кончилась первая проверка), что она представляла собой «неспособный к действию корпус, который скорее создавал беспорядок, чем способствовал улучшению положения»{136}.
Мы увидим далее, приводя воспоминания слуг Его Величества и двора, что Людовик XIV не будет более притеснять свое высокородное дворянство. Он постарается всего лишь немного его приструнить. Дело в том, что официальная аристократия, несмотря на свои пороки, недостатки и мятежи, остается традиционной, естественной и логической опорой королевства. Действительно, надо было, чтобы стерлось из памяти воспоминание о Фронде, об этом причудливо-странном и разнузданном периоде междуцарствия, вклинившегося между двумя периодами королевского правления, когда дворяне верно служили.
Глава VII.
МОНАРХИЯ БЕЗ УЗ
Короли — живые образы Божества.
Как должно повиноваться правителю, если в приказах, которые он отдает, нет ничего противоречащего приказам короля, так должно повиноваться и приказам короля, если в них нет ничего противоречащего повелениям Господа.
Правление Людовика XIV, начавшееся с таким блеском, приобрело с 1 ноября 1661 года дополнительную значимость: королевское наследование было — или, по крайней мере, казалось — обеспечено, это вызвало большую радость при дворе и в Париже, среди людей знатных и самых простых. Наследник трона, Людовик Французский, тотчас становится объектом самого пристального внимания и забот. В гувернантки ему назначают замечательную женщину — маркизу (будущую герцогиню) де Монтозье, урожденную Жюли д'Анжен. Его не называют «Месье Дофин» или «Монсеньор Дофин», как называли маленьких принцев когда-то или совсем недавно; для него придумано новое обращение: «Монсеньор». Для исключительного короля надо приготовить не менее необычного наследника. Эта озабоченность явно проступает со дня рождения Монсеньора; все было совсем не так, как в той легенде о Великом Дофине, которому отводилась роль покорного сына или фигуранта при дворе. Никогда Король-Солнце не захочет сделать из своего ребенка «безвольного человека», размазню, как тогда говорили[30], незначительную личность. Пока наследник не получит решающий голос в совете финансов и совете депеш (июль 1688 года), пока ему не доверят армию (сентябрь 1688 года) и пока он не войдет в государственный совет (июль 1691 года), его отец будет заботиться о том, чтобы сыну дали блестящее образование.
30
Читаем во «Всеобщем словаре» Фюретьера: «Это январское солнце, которое не обладает ни силой, ни свойствами, о человеке так говорят, чтобы сказать, что он не в состоянии ничего сделать».