На деле парламенты, даже под контролем и с урезанными правами, продолжают представлять собой ограничительный барьер для абсолютной власти монарха. Достаточно будет послабления в сентябре 1715 года, чтобы Парижский парламент, вновь почувствовав себя сильным, отменил завещание короля, вернул себе право вносить поправки в эдикты. Подрывная работа парламента будет длиться целых 75 лет. Если в 1715 году он снова обретает силу, значит, он сохранял ее в течение сорока лет, когда ему приходилось молчать. Людовик XIV дошел до границы разрыва. Если бы он был жестче по отношению к парламенту, если бы он перешел от законной строгости к несправедливости, то бунт в умах, возможно, вылился бы в обычный бунт.
Парижский парламент остается судом пэров. Парламент сохраняет право регистрации королевских актов, даже если и не представляет ремонстрации: король не может заставить его зарегистрировать что попало. Обязательство регистрации является основным принципом. Этот принцип делает Францию страной высокой цивилизации, государством с правовой традицией. Во Франции юристы единогласно заявляют: «Законы начинают действовать лишь тогда, когда они опубликованы», то есть зарегистрированы. Впрочем, если даже парламент не пользуется своим правом вносить замечания, регистрация влечет за собой тщательное изучение закона должностными лицами. А эти люди знают правила, принципы и аксиомы французского права (например: «Законы не имеют обратной силы»). Невозможно безнаказанно предложить записать в закон несправедливые тексты. «Короли правят с помощью законов» — записано в старинном изречении. Можно было бы добавить: благодаря регистрации и записи законов, парламент сдерживает абсолютную монархию, узаконивает ее.
Власть короля должна считаться с тем, что Монтескье в следующем веке назовет «посредствующими корпорациями». Правда, президент Монтескье будет иметь в виду корпорации парламентского типа — официальные учреждения, которым придается определенная структура, смягчающая монархию, превращающая ее на деле в смешанный режим правления. Такие учреждения не могли бы заставить считаться с собой ни в 1661, ни в 1715 году. Остается множество королевских, провинциальных, профессиональных корпораций и обычных корпораций, с которыми, желая того или нет, монархия вынуждена считаться. Все, или почти все, во Франции построено по принципу корпорации в широком смысле слова{260}. Есть корпорации ученых (университеты, академии), корпорации торговцев, сообщества художеств и ремесел, коммерческие и финансовые общества, торговые палаты. Существуют корпорации, общества и коллегии высших королевских чиновников и низших должностных лиц судебного ведомства: адвокатский корпус — это серьезная организация, судейское сословие — уважаемый старинный институт, которому покровительствует магистратура парламента.
Средний француз больше интересуется привилегиями таких групп (пусть речь идет о привилегиях адвокатов совета или о разных традиционных освобождениях рабочих Монетного двора), чем большой политикой. И королю легче обуздать Парижский парламент, чем нападать на корпоративную аристократию, на шесть торговых гильдий столицы.
Различные корпорации — при условии, если их соединить, — составляют корпорацию самого королевства, это характерное их свойство. Пересмотр привилегий одной группы вызывает неудовольствие соседних привилегированных групп. Малейшее произвольное решение по отношению к какой-то корпорации спровоцировало бы возмущение почти всех других: они удивительно солидарны. Монархия это чувствует или угадывает, даже если у нее нет общего представления об их солидарности. Эти корпоративные группировки XVII века играют роль посредника, оберегающего и постоянно защищающего личность от высшей власти. Корпорации способны, без всякого сомнения, противостоять королевской власти. На деле им не предоставляется такого случая и, следовательно, не надо открыто выступать в качестве защитников своих больших или малых прав. Само их существование тем не менее является механизмом, сдерживающим монархию.
Корпорации — это видимые передатчики общественного мнения. Их разбросанность по всей стране способствует очень быстрому распространению информации среди самых разных слоев населения. Новые провинции — это те области, где открыто высказывается общественное мнение, и Людовику XIV необходимо с ним считаться. Война еще не закончена, баталии продолжаются, а власть уже старается бережно обращаться с оккупированной страной. В 1674 году об этом свидетельствуют статьи договора о капитуляции Безансона: в течение 27-ми дней город сопротивляется королю, крепость все еще держится, но Франция уже обещает безансонцам сохранить их дорогие привилегии. Ни с милицией, ни с волонтерами не будут обращаться как с пленниками. Ни один житель не будет использован для взятия крепости. Оружие безансонцев не будет конфисковано. Тарифы на соль не будут изменены. Все привилегии, освобождения от налогов, все исключительные права групп — архиепископа, капитула, духовенства, судейского ведомства (городская корпорация), дворян, народа — признаются и подтверждаются{102}. Людовик XIV не дожидался мира и даже окончания своих завоеваний, чтобы начать проводить политику обольщения общественного мнения. Примером тому может служить Франш-Конте, где король не навязывает провинции — ни тотчас же, ни с помощью грубой силы — систему платных должностей французского типа: он будет ждать почти двадцать лет и введет здесь за них более низкую плату[32].
32
Есть и другие вещи, которые ограничивают авторитарную власть: в такой большой стране, как Франция, это расстояние: оно защищает отдаленно живущих подданных, а затем пассивность местной администрации и конфликты между юрисдикциями.