Ордонансы и уставы
«Поколение юного Людовика XIV[33] хочет, чтоб были произведены преобразования и централизация и надеется, что будет установлен порядок и укреплена власть»; и вот через двенадцать лет после Фронды появляется огромное количество кодексов, ордонансов и уставов. Для просвещенных монархов XVIII века они стали образцом для подражания. Традиционная историография приписывает обычно всю заслугу их создания Кольберу и его сотрудникам. Но «современники спонтанно воздали дань уважения королю за создание кодекса французского права»{251}. Это было не лестью, а признанием плана, воли и приложенного труда. Без великого замысла Людовика XIV: «трудиться ради закладки юридического фундамента королевства» — Кольбер никогда не смог бы проявить себя в полной мере. Без изучения Кольбером старых и новых ордонансов, без его методичности, без свойственного ему стремления к эффективности королевский проект не был бы осуществлен так быстро и так удачно. Замыслы короля и конкретный гений министра сочетаются. Их программы чудесно дополняют друг друга, поскольку «большой кодекс французского права, обнародованный Людовиком XIV, является (в большей своей части) законодательной оболочкой администрации Кольбера»{251}.
Об этом свидетельствуют три примера. Ордонансы о водах и лесах (1669), о торговле (1673) и морском флоте (1681) представляют одновременно, во-первых, регламентирование, необходимое министру, чтобы улучшить функционирование административного аппарата значительной части своего ведомства, и, во-вторых, кодификацию общенационального масштаба и имеющую почти мировое значение: через триста лет после ордонанса о морском флоте 1681 года около тридцати его статей остаются в силе, особенно те, которые «определяют морское побережье и его юридический статус (книга IV, глава 7)»{251}. Ордонанс о водах и лесах, соответствующий некоей «национализации» лесов, направлен на то, чтобы предохранить и приумножить достояние, а также обеспечить резервы судостроительных верфей и арсеналов Его Величества. Он нисколько не абстрактен и не утопичен, поэтому является образцовым (лесное национальное ведомство им пользуется и поныне). Его появлению предшествовала большая исследовательская работа, начатая еще в 1663 году. Ордонанс о торговле был также подготовлен коллегиально и весьма конкретно между 1669 и 1673 годами. Ордонанс о морском флоте созревал еще дольше. Кольберу, который опирался при разработке этого указа на данные, подготовленные комиссией портов, потребовалось не менее одиннадцати лет, чтобы определить и сформулировать программу морского флота. Отсюда и всеобъемлющий характер этого знаменитого ордонанса. Данный документ, которому действительно предназначено большое будущее (не он ли закладывает основы морского страхования?) и который составляет суть морской политики Кольбера, утверждает в то же время «программу мер, направленных как на приумножение количества портов и кораблей, так и на создание надежной морской полиции»{251}. Составляя законы, Людовик XIV и его министр усиливают, облагораживают, делают достойной подражания свою ежедневную, постоянную административную деятельность. Создавая современную администрацию Европы, Людовик и Кольбер устанавливают и оттачивают французское право.
Эти реформы — не революции. Они не нацелены на то, чтобы создать что-либо новое, если можно ограничиться улучшением старого. Они часто дают направление, а не навязывают силой, они кодифицируют, а не создают новые законы. Реформы не направлены на перевороты, они щадят структуры. Кто подготавливает эти важные ордонансы, эти отменные кодексы? Три дюжины комиссаров, членов государственной службы, которых король назначает или увольняет в зависимости от надобности. Кому вышеназванные ордонансы дают все больше и больше преимущественных прав при решении и исполнении? Комиссарам. Кольбер легко убедил короля, у которого крепко засели в памяти годы Фронды, что комиссары — его люди, что они дисциплинированные, открытые, старательные, способные, динамичные чиновники, совсем не похожие на своих собратьев судейских, на этих мрачных, упрямых, эгоистичных парламентариев, закомплексованных узкоюридическими предрассудками. Комиссары же, наоборот, даже если они и бывшие парламентарии, поворачиваются спиной к старым структурам юридических институтов; они за современное государство, за его службу. Несколько десятков комиссаров стали главными пружинами страны. Король так же, как и Кольбер, может на них положиться. Воспользуются ли они своими реформами, чтобы совершить административную революцию? Нисколько. Конечно, Франция не так богата, чтобы вернуть одним махом владельцам должностей их капиталы. Но политические интересы превалируют над финансовыми возражениями. Королевство — живой организм. Нельзя его подвергнуть серии ампутаций, резать по живому, в то время как есть возможность применить мягкое и в то же время эффективное лечение. Вот почему Людовик XIV и Кольбер, если и предоставляют разные привилегии нескольким десяткам комиссаров, преданных их новаторской программе, продолжают терпеть присутствие 45 000 должностных лиц судейского звания и финансового аппарата, — владельцев своих должностей, иногда тоскующих по Фронде, людей, в общем образованных, но не всегда прогрессивных.