Я взглянул на стеллажи. На полках стояли почти исключительно французские книги. На нижних — словари, большой Larousse, справочники и десятки пособий по французскому языку; на верхних — разнохарактерная литература, в том числе — много livres de poche. А на небольшой полке рядом с диваном лежали альбомы по искусству и иллюстрированные журналы, сверху же в резной деревянной оправе высокомерно сияли золотистыми корешками выстроившиеся в шеренгу книги издательства «Плеяды»: Аполлинер, Бодлер, Корнель, Мольер, Расин — почти вся классика в алфавитном порядке.
«Откуда у нее все это? — я не мог прийти в себя от удивления. — Покупает? Выписывает из Франции? Получает от Service Culturel? И почему она держит книги в школе? Зачем они ей здесь? Ведь не для преподавания же! Так зачем? Для бахвальства? Но перед кем? Перед той мифической комиссией, проверяющей квалификацию учителей французского языка?»
Тут я опомнился и направился к столу, чтобы забрать рукопись, за которой она меня послала. И тогда моим глазам открылось нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание.
Сумочка. Ее сумочка. Висящая на стуле у стола. Открытая. Даже с легким наклоном в мою сторону.
Первой мыслью было немедленно заглянуть в нее.
«Посмотреть паспорт! Взглянуть на фото! — возбужденно перебирал я представившиеся возможности. — Запись „незамужняя“ или „свободная“ в рубрике „гражданское состояние“… Описание внешности… „Особые приметы“… Может, они у нее есть?.. И место рождения!.. Что там записано?.. „Франция“?.. Какой город?.. И далее: дата выдачи паспорта!.. И другие данные!.. Номер партийного билета?.. И так далее, далее и далее!»
Я бросился к двери и повернул в замке ключ, закрыв кабинет. Однако когда я стрелой подлетел к столу и уже протянул руку к этому портативному, переносному «Сезаму», то вдруг застыл как громом пораженный. Я вспомнил ее загадочный взгляд, с которым встретился глазами, когда брал у нее ключ, а потом представил себе сценку в гостиничном номере, когда Ежик копался в вещах доцента Доловы.
«Теперь понятно, — подумал я, освобождаясь от наваждения, — как совращает людей Искуситель. Не заметишь, как в его лапах окажешься».
Я порывисто схватил рукопись и быстро — будто за мной кто-то гнался — покинул кабинет.
«Несомненно, — в панике думал я, когда, перескакивая через несколько ступенек, взбегал вверх по лестнице, — это была проверка! Тест. На порядочность. Выдержу ли я его? Стоит мне доверять? Наверняка она так сложила все в своей сумочке, что сразу бы заметила малейшую перемену. Какое счастье, что меня будто кто-то предостерег от этого губительного шага!.. Кто-то или что-то… Возможно, история Ежика или ее испытующий взгляд, когда я брал ключ…»
Чтобы не привлекать внимание своим возвращением, я постарался проскользнуть в класс как можно тише и незаметней.
Она стояла между партами, спиной ко мне и наклонившись над книгой, которую держала в руках. Я, не сказав ни слова, подошел к ней и протянул рукопись.
— О, большое спасибо, — машинально пробормотала она и взяла брошюру, не отрываясь от книги.
Я секунду, а может, больше помедлил и, вытянув перед собой открытую правую ладонь, на которой — как на подносе — лежал ключ, сказал вполголоса:
— Et voila la clé[162]. — И поднял взгляд на высоту ее глаз, чтобы она, повернувшись ко мне, встретилась со мной своим взглядом.
Да, так оно и было.
— Ah, oui, — опять пробормотала она, но на этот раз слегка смутившись, о чем, как мне показалось, свидетельствовало то, что она невольно, когда брала ключ, слегка дотронулась до моей ладони.
Глава пятая
МОЙ МИР ЗДЕСЬ!
Открытие выставки в «Захенте» состоялось в воскресенье в двенадцать часов. Я явился туда намного раньше — за двадцать минут. Несмотря на это, перед входом и, особенно, в вестибюле толпилось много людей, стоял шум и гам, царила атмосфера суматошного ожидания. Преобладала французская речь, по крайней мере, она выделялась в общем гомоне — своей колоратурой и особой звучной мелодичностью, можно было различить еще несколько языков — итальянский, испанский, английский — слабее всего наш родной, польский.