Так что, взлетев утром на свой привычный помост, Бернардино принялся за первый портрет — портрет самого Алессандро. В церкви в этот час не было ни души, не с кем было даже поздороваться, огромный центральный неф подавлял пустым пространством. Но вскоре Бернардино услышал, как за перегородкой, на которой он начал портрет Бентивольо, там, куда обычным прихожанам вход заказан, бродят сестры-монахини, как они молятся и воздают хвалы Господу, но все это в строгом уединении. Впрочем, и сам он был вполне доволен одиночеством. Ему очень хотелось, чтобы его никто не трогал хотя бы в начале работы, ибо ему нужно было убедиться, что его дар живописца никуда не исчез.
Бернардино рисовал, и уголь послушно отвечал ему, потом художник стал переносить наброски на стену заранее приготовленной темперой, и перед ним стал постепенно появляться синьор Алессандро в полный рост. Рисуя, Бернардино слушал мессы, выпеваемые за стеной монахинями, один час сменял другой, а простое и вдохновенное пение этих святых женщин было столь прекрасным и сладостным, что порой даже угрожало художнику потерей душевного равновесия. Иногда у него возникало ощущение, будто он тонет в волнах этой божественной музыки, точно в волнах морского прилива, и как только эти волны зальют ему глаза, он совсем пропадет. Бернардино сдвинул брови и даже головой помотал, чтобы прийти в себя, и тут же понял, что пение смолкло, а за ним кто-то наблюдает.
Оглянувшись, он увидел рядом с собой высокую монахиню. Она стояла совершенно неподвижно, но тем не менее чувствовалось, что у нее осанка и манеры знатной дамы. Впрочем, лицо ее, чисто вымытое и лишенное какой бы то ни было косметики, выглядело столь же свежим и опрятным, как у любой деревенской служанки. Кожа у нее была слегка загорелой, с розовым румянцем, губы тонкие и довольно сухие, глаза небольшие, темные, смотревшие на Бернардино весьма дружелюбно. Ей могло быть как двадцать лет, так и тридцать, ибо, как уже было сказано, она избегала всевозможных притирок, мазей и прочих ухищрений, с помощью которых синьоры из высшего света обычно изменяют и улучшают свой облик. Она держалась совершенно естественно и явно имела привычку к светской жизни. Похоже, она была настоящей аристократкой во всем, если не считать ее монашеского облачения. Красавицей ее, пожалуй, назвать было нельзя, но весь облик ее источал несказанное спокойствие, а когда она приветливо улыбалась, лицо ее как бы начинало светиться изнутри такой добротой, что Бернардино страшно захотелось немедленно написать ее портрет. Он прямо-таки физически чувствовал, как успокаивающе эта монахиня действует на него, хотя она еще не произнесла ни слова. Женщина эта точно пролила на израненные чувства художника целебный бальзам, и у Бернардино возникло твердое ощущение, что он когда-то уже встречался с нею, был знаком с нею, что он давно уже ее знает. Монахиня еще раз улыбнулась Бернардино и наконец промолвила:
— Вы, должно быть, синьор Луини? Мне очень жаль, что сегодня с утра здесь некому было вас приветствовать, просто вы пришли как раз в такой момент, когда мои сестры и я отправляли службу и были полностью поглощены молитвой. Нет, нет, — запротестовала она и даже предостерегающе подняла руку, увидев, что Луини собирается слезть с платформы, — не спускайтесь! Мне кажется, что не стоит лишний раз проделывать этот отнюдь не безопасный путь. — Она снова улыбнулась очаровательной улыбкой. — Меня зовут сестра Бьянка, я аббатиса этого монастыря.
Бернардино просто глаз от нее не мог отвести. Аббатиса протянула к нему руку с перстнем, символизировавшим ее высокое положение среди прочих сестер, и он, присев на помосте, прильнул губами к этому перстню, не забыв внимательно его рассмотреть. Это был крест из богемских гранатов, кроваво-красных и казавшихся теплыми, но совершенно ледяных на ощупь. Бернардино показалось, что подобные вещи следует носить лишь пожилым матронам.
— Вы полагаете, что я слишком молода, чтобы управлять подобным хозяйством? — с удивительной прозорливостью вдруг спросила она.
— Простите меня. — Луини смущенно опустил глаза. — Я просто… Да, именно так я и подумал. И потом мне показалось, что такая дама, как вы… Ведь в миру столько всего можно увидеть и сделать!.. — Бернардино покраснел и запнулся. — Я думал, что знатные дамы идут в монастырь, только будучи вдовами или… — Он не договорил.
— Но, синьор, — опять улыбнулась аббатиса, — когда Господь призывает тебя, ты можешь находиться в любом возрасте, ибо Его пути неисповедимы. Я, например, вступила в этот монастырь полных четыре года назад, когда наш повелитель герцог Франческо Второй Сфорца[38] сумел отвоевать этот город. Перемены в жизни, столь привлекательные для других женщин — брак, материнство, — меня никогда не привлекали. Я распределяю свое время согласно каноническому распорядку, и годы мои протекают в соответствии с календарем Божьим.
Луини тоже улыбнулся и вежливо спросил:
— Сестра Бьянка, вы не будете возражать, если я продолжу работу? Я должен ловить момент, когда очень четко представляю себе, что именно у меня должно получиться, а сегодня, похоже, как раз такой день.
— Да, получается хорошо. — Аббатиса подошла чуть ближе. — Очень на него похоже.
Луини, продолжая рисовать, скорее чувствовал, чем видел, что аббатиса по-прежнему стоит рядом и наблюдает за ним. Это напомнило ему, как в церкви Саронно за его работой наблюдал отец Ансельмо, и он опять невольно улыбнулся.
— Вы ведь не против того, что я смотрю, как вы работаете? — спросила аббатиса.
— Обычно я этого не люблю. Но в данном случае я действительно не против, тем более что вы напоминаете мне одного моего друга, который точно так же любил наблюдать за мною. Он тоже представитель церкви.
— Возможно, его, как и меня, просто завораживал тот талант, которым одарил вас Господь. Это ведь немало — когда в твоей власти изобразить человека на стене точно таким же, как в жизни, словно он и впрямь стоит тут, рядом. К тому же далеко не каждый день мы, члены святых орденов, имеем возможность видеть, как у нас на глазах рождается чудо, хотя каждый день читаем и слышим о чудесах, совершенных различными святыми. Возможно, мы уже начали считать, что эра чудес миновала. И так приятно узнать, что мы ошибались.
Сегодня Бернардино отчего-то изменила его обычная самоуверенность. Аббатиса так смотрела на него, что ему вдруг показалось, будто он недостоин подобных похвал, и он стал беспомощно озираться, пытаясь как-то сменить тему разговора. Взгляд художника упал на портрет того человека, которого он рисовал.
— А попечитель вашего монастыря… Скажите, что он за человек? — спросил Бернардино. — Мне он показался синьором в высшей степени благородным.
— Синьор Бентивольо и воин, и поэт, и еще многое другое, — ответила аббатиса. — И он глубоко верующий человек, поэтому он и пожелал, чтобы вы изобразили его именно так — коленопреклоненным в молитве. Он уверен, что сестры нашего монастыря способны передать пыл истинной веры многим мирянам, жителям Милана. Вот видите, — изящным движением сестра Бьянка указала на перегородку, разграничивавшую центральный неф церкви, — по одну сторону этой перегородки молятся святые сестры, а по другую — обычные верующие. Собственно, в этой части церкви мы сейчас и находимся.
Губы Бернардино чуть изогнулись в ироничной усмешке — уж к нему-то, хоть он и находился в церкви, никак не подходило слово «верующие». Однако аббатиса, словно ничего не заметив, продолжала:
— Попасть в центральный неф сестры могут только через потайные дверцы из боковых часовен, им строго запрещено заходить на эту сторону, а обычным прихожанам запрещено проникать на территорию монастыря. Вы и я представляем собой исключение из этого правила, ибо вы по долгу службы обязаны проникнуть в мой мир, как и я в ваш — и тоже по долгу службы. Тем не менее мессу мы слушаем и молимся все вместе. Заметьте, — сестра Бьянка указала наверх, — эта перегородка специально построена так, чтобы не достигать потолка. И миряне всегда могут послушать наше пение. А вот эти решетки, — указала она на две маленькие решетки, спрятанные за стенными панелями, — позволяют нам как бы присутствовать при самых священных мгновениях. Например, отсюда мы можем наблюдать за вознесением Святого Духа, а через эту решетку, расположенную неподалеку от чаши для причастия, мы можем видеть, как верующие приобщаются к Христу, вкушая во время литургии Его плоть и кровь. — Сестра Бьянка улыбнулась светящейся улыбкой. — Ради этой великой веры, всею душой стремясь разделить ее с нами, наш покровитель и поддерживает наш орден и монастырь Святого Маврикия.
38
Сфорца — династия миланских герцогов (1450–1535); главный представитель — Франческо Сфорца.