Голос патера, подобно гласу Божию, звучал в полумраке собора. Женщина молча внимала, глаза её блестели.
– Подумать только, Иисус был распят вместе с двумя разбойниками! Кто не содрогнётся, представив себе его печаль, его муки? А какое отчаяние звучало в его последних словах: «Или, Или! Лама савахфани?» Это значит: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»…
Неожиданно патер замолчал. Женщина, бледная как смерть, пристально смотрела на него, закусив нижнюю губу. И во взоре её сверкал отнюдь не благоговейный трепет. Нет, он увидел там лишь холодное презрение и неистовую ненависть. Поражённый, патер потерял дар речи и некоторое время, словно глухонемой, только молча хлопал глазами.
– Так, значит, вот каков этот ваш «истинный Бог», этот Бодхисаттва южных варваров? – От прежней робости женщины не осталось и следа: теперь она говорила так, словно готовилась нанести смертельный удар: – Мой супруг, Итибангасэ Хамбэй, был всего лишь ронином, принадлежавшим роду Сасаки. Но он ни разу не показал спины врагу. Взять хотя бы то давнее сражение возле замка Тёкодзи – тогда мой супруг проиграл в карты все свои доспехи, не говоря уже о коне. Но когда настал день решительной схватки, он завернулся в бумажное хаори, на котором было большими знаками написано: «Помилуй меня, будда Амида», подхватил вместо стяга длинный стебель бамбука, увенчанный листьями, и с обнажённым мечом в три сяку пять сунов в правой руке и раскрытым красным веером в левой, громко распевая: «На мальчиков чужих заглядываться брось, уж лучше голову в честном бою сложить…» – бросился на войско Сибаты, которого люди господина Оды называли сущим дьяволом. Да, тогда его меч порубил немало голов. А этот ваш Господь? Его распяли, а он только и знает, что жаловаться да хныкать! Презренный трус! Какой прок может быть от его учения? Ты же черпал из одного с этим трусом потока, и никогда ноги твоей не будет в моём доме, где стоит поминальная табличка моего дорогого мужа, никогда не позволю тебе лечить моего больного мальчика. Синнодзё – сын человека, которого называли «рубака Хамбэй». Да я лучше вспорю себе живот, чем дам ему выпить лекарство, приготовленное трусом! Знай я об этом раньше, никогда бы сюда не пришла. Только об этом я и жалею.
Глотая слёзы, женщина резко повернулась и поспешно вышла из собора, словно спасаясь от отравленного ветра. Онемевший же патер так и остался стоять на месте…
Преступление Санэмона
Это случилось в декабре четвёртого года Бунсэй[23]. Вассал князя Харунаги, правителя Каги, охранник Санэмон Хосои, получавший на службе шестьсот коку риса в год, убил другого охранника – юного Кадзуму, младшего сына Тахэя Кинугасы. И произошло это не в честном бою. Санэмон возвращался с поэтического собрания и проходил в начале часа Пса[24] мимо конского ристалища, Кадзума набросился на него с мечом, но одолеть не смог и погиб сам.
Вести об этом дошли до князя, и Харунага приказал Санэмону явиться. Такому приказу никто не удивился.
Прежде всего князь Харунага был известен своей мудростью – а значит, принимал всё важные решения сам, а не полагался на вассалов. Он славился тем, что не успокаивался, пока не вникнет в суть и не разберётся во всём досконально. Вот, к примеру, история о двух его сокольничих: одного князь наградил, другого наказал. История эта показывает, что за человек был Харунага, а потому будет нелишним кратко её пересказать.
Как-то раз один сокольничий, в чьи обязанности входило следить за перелётными птицами для княжеской соколиной охоты, сообщил, что на рисовые поля деревни Итикава в уезде Исикава опустилась стая красноклювых журавлей, о чём старший сокольничий тут же известил князя. Его светлость крайне обрадовался. Покончив к утру с приготовлениями, княжеская охота на рассвете отбыла в деревню Итикава. Из ловчих птиц взяли лучшего сокола Фудзи-Цукасу, полученного в дар от самого сёгуна, и ещё двух больших соколов и двух малых. Сокольничим при Фудзи-Цукасе был самурай Аимото Кидзаэмон, однако в тот день его светлость пожелал нести сокола собственноручно. К несчастью, тропинка между заливными полями была скользкой после дождя, его светлость оступился, сокол сорвался с руки, взмыл в небо, и красноклювые журавли мгновенно снялись с места и скрылись вдали. Кидзаэмон, вне себя от бешенства, возопил:
– Вот болван, спугнул птиц!..
Он сразу опомнился и упал на колени, обливаясь холодным потом и ожидая, что князь убьёт его на месте. Его светлость, однако, лишь весело рассмеялся и промолвил:
– Верно, я виноват! Уж прости меня!