Я села и обняла свои колени:
— Бран, я ведь не нравлюсь тебе по-настоящему, не так ли? Так же как мой друг не может понравиться мне.
Он уставился на меня:
— Почему ты так думаешь?
— Просто чувствую. Ты пытаешься залезть ко мне в трусы, потому что я — женщина и ты не знаешь, что еще со мной можно делать. Ты не считаешь меня такой уж привлекательной.
Бран вздохнул и посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел.
— Нет, — сказал он, — не считаю. Не пойми меня неправильно, у тебя хорошее тело и вообще. Я бы не отказал тебе, если бы ты согласилась раздвинуть ноги, но да, у меня были и получше.
Я кивнула:
— Так и думала.
— Что меня выдало?
— Поцелуй.
Бран закатил глаза:
— Да я целуюсь, как сумасшедший!
— Это был поцелуй отчаявшегося человека с уязвленной гордостью. В нем не было огня, — я вручила ему еще одну веточку. — Просто поговори со мной. Притворись, что я путник, который остановился у твоего костра. Готова поспорить, что у тебя бывает не так много гостей. Ты проводишь все время в тумане?
— Во время всплеска выхожу поиграть, — он широким жестом обвел озеро и лес. — А так рыбачу, охочусь. Игра никогда не заканчивается. Это хорошая жизнь.
— Так, значит, ты можешь выйти в реальный мир только во время всплеска?
— Да.
— Но всплеск случается раз в семь лет или около того. А между всплесками ты здесь один?
Бран свистнул. Из темноты выбежало нечто лохматое и плюхнулось у его ног. Огромная черная собака.
— У меня есть Конри.
Собака подняла лапы вверх, поворачиваясь так, чтобы ей почесали живот. Бран послушался.
— Если мне становится скучно, я сплю. Годами, пока она меня не разбудит.
Я протянула собаке обглоданную мной кость. Пес очень нежно взял ее и уселся грызть рядом. А я думала, что одинока. У меня, по крайней мере, была возможность выйти на улицу и поговорить с другими людьми.
— Ты тут давно, но говоришь без акцента.
— Дар Красноречия. Один из трех даров, которыми она меня одарила. Дар Красноречия: говорю на любом языке, на котором пожелаю. Дар Здоровья: мои раны быстро заживают. И Дар Меткости: я попадаю туда, куда посмотрю. Четвертый дар — мой собственный. Я с ним родился.
— Какой?
— Признай, тогда был самый лучший поцелуй из всех, что у тебя были, и я скажу.
— Прости, но я припоминаю парочку получше, — ну или по крайней мере один такой…
— Тогда зачем мне тратить с тобой время?
Я покачала головой. Бран был ненастоящим. Всего лишь чья-то тень, у которой нет ни воспоминаний, ни обязательств — ничего, кроме полового инстинкта, меткости и диких глаз.
— Откуда ты?
Он пожал плечами:
— Не помню.
— Ладно, из каких ты времен? Сколько лет уже ты здесь?
— Не помню.
Я постаралась уцепиться хоть за что-то: за ориентир, который должен быть известен каждому.
— Как звали твою мать?
— Не помню.
Я посмотрела на звезды. Миссия была провальной с самого начала. Кого я обманывала?
— Блатин, — сказал Бран. — Ее звали Блатин, — он схватил меня за руку и заставил подняться. — Пойдем! Я тебе покажу кое-что.
По краю озера мы вбежали в лес. Передо мной предстала деревянная хижина, утопающая в зелени, от нее к озеру вел длинный пирс. Бран затащил меня внутрь.
В камине горел огонь. Справа у стены стояла кровать, слева — ряд сундуков. Стены украшала резьба: деревья, руны и воины. Много, много сражающихся, сплетенных в ярости битвы, искусно вырезанных в мельчайших деталях. На столе под ними лежал свиток, на котором был изображен человек с длинным посохом в длинной монашеской рясе. Он восседал на камне. За ним в волнах морских резвились русалки. Пастырь…
Бран схватил меня за руку, потянув к первому сундуку, и откинул тяжелую крышку. Содержимое было покрыто белой тканью. Он сдернул ее. Сундук наполняли головы людей.
— О, Боже!
За единственную прядь волос Бран вытащил из сундука мумифицированную голову и протянул мне:
— Они все мои.
Это самая странная версия приглашения «пойдем, я тебе кое-что покажу», с которой я когда-либо сталкивалась.
Он распахнул еще один сундук. Рядом с черным мотоциклетным шлемом, украшенным языками пламени, я увидела шлем кайзера времен Первой Мировой. Сколько же Брану лет на самом деле?
Третий сундук — мечи. Турецкий ятаган, катана, сабля морского офицера с гравировкой Semper Fi[28] на старом английском…
— Это ничто!
Он швырнул голову в ящик, схватил меня за руку и потянул обратно к двери. Она распахнулась от пинка, и Бран потащил меня на пирс.
За домом возвышалось гора из черепов. Отшлифованная стихией добела, возвышающаяся надо мной, она была испещрена копьями, торчащими из костей.
— Видишь! — он торжествующе взмахнул руками. — У меня их еще больше. Ни у кого столько нет! Отец обосрался бы, увидев это!
Серьезно?
— Я великий воин. Герой. Каждый из них — битва, в которой победил я, — лицо Брана светилось гордостью. — Ты тоже воин. Ты понимаешь, да?
Столько жизней… Гора черепов возвышалась надо мной.
— Сколько тебе лет? — прошептала я.
Он перепрыгнул через перекладину, взял из горы череп и установил напротив меня.
— Это моя первая победа.
На черепе был шлем римлянина.
Я села. Это было слишком.
Он подошел и сел рядом, мы смотрели на черепа. Бран повесил голову.
Я коснулась его предплечья:
— Что такое?
— Никто никогда не узнает, что я совершил. Никто, кроме тебя, этого не видел. Когда я в конце концов умру, меня и все это будет помнить лишь Морриган.
— Она не из сентиментальных? — предположила я.
Бран покачал головой.
— Мы заключили дурацкую сделку. Я спас ее птицу, и она предложила выбрать награду.
— И чего ты попросил?
— Кто-то попросил бы долгой жизни, сильных сыновей. Я же захотел стать героем. Чтобы было много выпивки, сражений и женщин.
В зловещей тишине черепа смотрели на нас пустыми глазницами.
— Если бы ты попросил сильных сыновей, она бы сделала так, что дети, в конечном итоге, убили бы тебя, — ответила я. — Выиграть не выйдет.
— Слабое утешение.
— Да.
Я дотронулась до римского шлема. Метал под пальцами казался ледяным.
— В их времена в мире не было магии.
— Она иссякала, — сказал Бран, — оставался лишь ручеек. Я проспал ее смерть. Когда я проснулся и выпал из тумана, мир был в огне.
Первый Сдвиг… В течение той недели умерло очень много людей.
— Маленькая девочка, Мышка, так ты ее назвал … Я пытаюсь защитить ее и найти мать. Ведьмы сказали, что помогут мне, но Оракулам нужна твоя кровь, чтобы вылечить одну из них. Было бы хорошо, если бы она выжила. Она многое значит для ковена.
Бран забрал у меня череп и поднес к своему лицу, глазницы к глазам, зубы к зубам.
— А мне то что?
— Оракул Ведьм живет многие века, его члены перерождаются снова и снова. Если ты дашь им свою кровь, ковен будет хранить память о тебе. Всегда. Ты будешь жить. Будешь героем. И тебя не забудут.
Он повернулся ко мне: его глаза были бездонными.
— Тебе это ничего не стоит. Но значит практически все.
ГЛАВА 22
ТУМАН РАССЕЯЛСЯ. Я И БРАН ОКАЗАЛИСЬ на каменном полу храма Оракула. Эту телепортацию явно переоценивали. Конечно, она быстро доставила нас в нужное место, но после пребывания в невесомости у меня закружилась голова. В довершении всего пришлось крепко уцепиться за Брана, а он совсем не умел держать руки при себе.
Факелы и фейлантеры освещали храм. Я не ожидала, что кого-то здесь увижу в столь поздний час, но три ведьмы Оракула по-прежнему находились на платформе. Они и глазом не моргнули, когда мы материализовались в центре зала. Вероятно, нас ожидали.
Слева от Оракула стояли ещё четыре ведьмы, две моего возраста и две постарше. У некоторых из них были набиты голубые татуировки — точно такие же, как и у Брана на груди. Ковен Морриган?