Котян, стоявший за спиной патриарха, стал корчить Мелиссине страшные рожи, тыча себя в грудь.
– Я подумал об этом, – важно кивнул Феофилакт. – Ты отправишься в путь по виа Эгнатия, и всю дорогу тебя будут сопровождать верные нам болгары – Тарвел, Органа и Куверт. Я дам тебе прекрасных коней из своей конюшни – верховых, вьючных и запасных, а по прибытии в Диррахий пересядешь на борт венецианского нефа «Золотой лев», он будет ждать тебя в гавани, и достигнешь на нём порта Бариума.[40] Золота я выдам из своей казны в достатке…
– Тогда следует взять с собой и вашего конюшего, – делано озаботилась Мелиссина. – Ибо кто лучше него присмотрит за лошадьми?
– Пожалуй… – пробормотал патриарх. Видно, ему не хотелось отпускать печенега, но беспокойство за доверяемых зоста-патрикии коней всё же перевесило. – Да, ты верно рассудила, великолепная светлейшая. Пусть Котян тоже отправится с тобой.
Бек радостно оскалился за плечом патриарха.
– В таком случае, благослови, святейший. Феофилакт перекрестил Мелиссину и молвил:
– Ступай с Богом!
…Ранним утром, когда придворные базилевса лишь начинали покидать тёплые постели, Елена с Котяном и тремя развесёлыми болгарами уже проезжала через Меландизийские ворота.
Копыта замечательных каппадокийских коней дробно простучали по горбатому мостику и вынесли всадников на виа Эгнатиа, Большую государственную дорогу. Построенная римскими легионерами почти тысячу лет назад и названная в честь главного инженера Гнея Эгнатия, она до сих пор верно служила империи. Прямой и покатый путь, вширь раздаваясь на пятнадцать шагов, вёл путников и ездецов от моря до моря – по дамбам через болота, подымаясь на горные перевалы и спускаясь в долины, огибал с севера Охридское озеро, связуя Константинополь с Фессалониками, Пеллой, Эдессой, Гераклеей, и выводил к Адриатике.
В пути Елена Мелиссина не испытывала особых неудобств, все дорожные тяготы брали на себя мужчины. Котян выделялся волчьим башлыком на голове, а болгары – своими факиолами (обычно, помыв голову, Елена обматывала волосы полотенцем. Получалось похоже на факиол).
Зоста-патрикия ожидала неприятностей от местных жителей – как-никак, а почти вся виа Эгнатия проходила по землям, захваченным болгарским царём Симеоном. Правда, Роман Лакапин вытребовал мир, выдав свою дочь за царского сына Петра, а сие упрощало многое. Да и Органа с Тарвелом и Кувертом никому спуску не давали. Торговец в Траянополе попробовал нагрубить Елене – и Тарвел мигом проткнул грубияна мечом.
В долинах «её мужчины» сооружали для сиятельной шалаш, в горах запаливали жаркий костёр, чтобы та не замёрзла, а Мелиссина вовсе не обращала внимания на мелкие неудобства – она ощущала великую радость возвращения на тропу.
В Диррахии, древнем римском порту, её ожидал крутобокий неф с пышным названием «Золотой лев». Пожилой капитан благородной внешности, назвавшийся Антенорео Сельво, провёл зоста-патрикию по трапу на палубу, а следом поднялись три болгарина и один печенег.
– Разве мы бросим такую замечательную хозяйку? – осклабился худой, но жилистый Тарвел.
– Такую прекрасную хозяйку? – подхватил коренастый Органа.
– Такую милую хозяйку? – длинно вздохнул Куверт.
– Да ни за что! – по-печенежски рубанул Котян.
Елена посмеялась только и призналась, что рада будет подобной свите.
Через юиссы – особые дверцы на корме – завели коней Мелиссины, и в тот же час венецианский неф отчалил.
Море между Диррахием и крайним окончанием Апулии было узко, но оставалось морем. Вот отдалился восточный берег, пропал за небоскатом, и одни лишь волны заплясали кругом. Пузатый неф, медлительный и рыскливый, как все широкие, но короткие суда, следовал в порт Бариум, и только однажды его путь пересёк другой корабль, и тоже венецианский – галера, пластавшаяся по-над волнами.
– «Аквила» преордината Ипато, – гордо сказал сеньор Сельво, провожая глазами корабль, колоссальной водомеркой скользивший по морю.
Венецианский купец предложил великолепной светлейшей отдохнуть в маленькой, но уютной камаре,[41] коей нашлось место в кормовой надстройке, но женщина ответила отказом. Её поддержал бек Котян.
– Тут вольно дышат! – воскликнул он.
И Елена с ним согласилась.
Глава 7,
в которой Олег примеряет модные одежды
Тяжко пришлось Олегу. Неделю или больше он провалялся в бреду и беспамятстве. Потеряв много крови, закоченев в холодной воде, Сухов не отдал богу душу потому лишь, что воля к жизни оказалась сильнее малодушного желания «отмучиться» – сложить лапки, не бороться с болью, с жаром, с лихорадкой и соскользнуть в тёмный колодец забвения, оставить мир и перестать быть.