Временами магистр приходил в себя, но отрывочные и смутные видения не давали подсказки помрачённому рассудку. Какой-то корабль… Олег ощущал валкое шатание и запах морской влаги. Какой-то порт… Качка участилась – непослушное тело Сухова перекладывали на носилки, спускали на берег, несли куда-то… Стены… Небо… Лица… И снова мерк свет, и падала обморочная тьма.
Наверное, в день десятый, если не одиннадцатый, магистр и аколит проснулся в ясном сознании. Очухался…
В теле еще жила боль, Олега не покидала слабость, но он явно пошёл на поправку. Затянувшийся кризис минул, как долгий и нудный кошмар. Сухов выкарабкался.
Его глаза глядели в потолок, вернее, взгляду предстал расшитый верх балдахина, укрепленного на фигурных ножках по углам просторного ложа. Вышивка на балдахине изображала крутобёдрых и пышногрудых нимф, водивших хоровод вокруг козлоногого сатира – рогатенький лесной дух играл на флейте и приплясывал, вскидывая лохматые ноги и что-то прикрывая.
С трудом повернув голову, Олег разглядел стену напротив, прорезанную большим тройным окном, разделённым парой тонких колонок. Позеленевшие бронзовые рамы, заделанные розоватыми пластинами гипса, были распахнуты настежь, открывая доступ воздуху и свету.
Небо и краешек солнца – это было всё, что Сухов мог видеть за окном. Оттуда доносились смутно слышимые голоса, отдаленный смех и журчание воды. Пронзительные крики чаек причудливо мешались с повизгиванием свиней.
Скрипнула дверь, донеслись тихие шаги. В поле зрения Олега показалась девушка – чёрненькая, маленькая, не сказать что красавица, но приятная. Две её длиннющие косы были переброшены на грудь – весьма выпуклые округлости красиво облекались тканью закрытого платья. Губы Сухова дрогнули в улыбке: если уж стал внимание на девиц обращать, то дело точно пошло на лад!
Девушка заметила его пробуждение и улыбнулась, заговорив на приятном, мелодичном наречии, отдалённо похожем на будущий итальянский.
– Не понимаю… – еле выговорил Олег. Подумав, повторил то же самое на латыни.
Девушка обрадовалась и залопотала на звонкой речи Овидия и Горация. Ее латинский был довольно понятен, но уж больно искажён и огрублён. Или, напротив, это Сухов говорил с акцентом?.. Из слов девушки Олег понял, что девушку зовут Эмилией, и она служанка в доме «самого Витале Ипато».
– Где я? – попытался сориентироваться магистр и аколит.
– В Ка'Ипато![42] – повторила Эмилия.
– А Ка'Ипато где? – терпеливо выпытывал Сухов.
– В Венеции! – удивилась девушка.
– А-а… А за окном что?
– Большой Канал, – сообщила Эмилия и тут же поинтересовалась: – А вас как зовут?
– Олег.
– Ол-лего? – Девушка словно примеряла новое слово на язык. – Хотите пить, Олего?
– Хочу.
Служанка быстренько сбегала к столу – Сухов его не видел, но по стуку догадался – плеснула чего-то, и поднесла раненому серебряный стаканчик с разведённым вином. «Олего» с удовольствием выпил. «Всё-таки, – подумал он, – что бы там ни говорили, а жить – хорошо!»
Тут опять скрипнула дверь, и прозвучали шаги куда более грузные, чем лёгкая, едва ли не вспархивающая, поступь Эмилии.
– Доброе утро, сеньор доктор! – прощебетала девушка и взвизгнула.
Невидимый Олегу доктор густо захохотал и приблизился к постели, унимая смех и пряча улыбку в бородке. Сухов разглядел толстого жизнелюбца-чревоугодника в пошитом из мягкой синей ткани блио – верхней одежде, напоминавшей глухую куртку-безрукавку длиною до колен.
Через разрезы спереди и сзади просматривалась нижняя камиза – рубаха яркой расцветки, с узкими рукавами-воронками. А вот прическа у доктора была куда как проста – «под горшок». Густые чёрные волосы, едва тронутые сединой, были обрезаны до мочек ушей, спереди – чёлка.
– Я – врач, – сказал он внушительно. – Зовут меня Лоренцо Корнаро.
– Олегарий, сын Романа, – представился Сухов, – императорский магистр.
Мохнатые брови доктора встали «домиками».
– Моё почтение, магистр, – прогудел он небрежно, приподнимая простыню. – Ну-ка…
Осматривая пациента, Корнаро благожелательно кивал.
– Хорошо… – бормотал он. – Хорошо… Просто отлично… Затянулись просто на диво… Очень хорошо…
– Почесать можно? – поинтересовался Олег.
– Чешется? – ответил вопросом доктор.
– Ага…
– Очень хорошо! Значит, заживает. Так, сейчас синьору магистру принесут крепкого рыбного отвару, и Эмилия его покормит. Эмилия!
Девушка прибежала, притащила тяжёлый табурет. Еще раз сбегала и вернулась с горячим горшком, до половины полным наваристой ухи. Присела на кровать и стала кормить «Олего» с ложечки.
42
Словом «ка» (сокращением от «casa», то есть «дом») венецианцы называли дворцы. Слово «palazzo» было ещё не в ходу.