Серый вид из окна навевал тоску и грусть. Раньше я любил непогоду — дождь, снег. Дождь прекрасен — он смывает всё чужеродное, наносное, показывает истинную сущность. Я любил гулять в дождь. Наденешь куртку-непромокайку, резиновые сапоги и пойдёшь по поселку. Измеряешь глубину каждой лужи, запуская в них пенопластовые кораблики. Промокший и продрогший идёшь домой. Мать ворчит и растирает тело водкой, старший брат гладит серого кота, пригревшегося у печки.
А здесь, в Лондоне? Серая Темза и не менее серый Тауэрский мост, серые прохожие, спешащие куда-то. Все безликое, серое, грубое. А я в Россию, домой хочу…
— А я в Россию домой хочу, я так давно не видел маму… — прошептал я, и одинокая слеза скатилась по моей бледной щеке.
— Мы так давно, мы так давно не отдыхали. (2)
Нам было просто не до отдыха с тобой.
Мы пол-Европы по-пластунски пропахали,
И завтра, завтра, наконец, последний бой.
Пение послышалось из палаты, где лежал старик, я направился к нему.
— Ещё немного, ещё чуть-чуть…
Последний бой — он трудный самый.
А я в Россию, домой хочу,
Я так давно не видел маму!
Выводил старческий хриплый голос. Я встал в дверях палаты.
— Четвёртый год нам нет житья от этих фрицев,
Четвёртый год солёный пот и кровь рекой.
А мне б в девчоночку хорошую влюбиться,
А мне б до Родины дотронуться рукой.
Старик продолжал петь. Я решил вместе с ним пропеть припев, и уже два голоса — один грубый бас, а второй — тоненький мальчишеский с жутким акцентом, выводили слова припева и куплета:
— Ещё немного, ещё чуть-чуть…
Последний бой — он трудный самый.
А я в Россию, домой хочу,
Я так давно не видел маму!
Последний раз сойдёмся завтра в рукопашной,
Последний раз России сможем послужить.
А за неё и помереть совсем не страшно,
Хоть каждый всё-таки надеется дожить!
— Ещё немного, ещё чуть-чуть…
Последний бой — он трудный самый.
А я в Россию, домой хочу,
Я так давно не видел маму!
По лицу мужчины текли слёзы. Закончив петь, он вытер глаза рукавом и спросил:
— Русский?
— Нэт, я из Англия. Меня звать Дадлэ, научите меня русский язык, пожлуста, — я специально говорил с жутким акцентом, нельзя привлекать внимания. На все вопросы по поводу русского буду отвечать, что в больнице научил пациент.
— Борис Аркадьевич Смирнов.
— Научите меня.
— Эх, давай начнём. Скучно здесь, хоть песни попоём. Ты «Катюшу» знаешь?
Я кивнул головой.
— Ну, тогда подпевай…
* * *
Так потекли дни.
Утром приезжали родители и кузен, после их отъезда я до самого обеда шёл к Борису Аркадьевичу, потом были процедуры. После них, до самой ночи, я опять был у Смирнова.
Борис Аркадьевич знал русский, английский и немецкий. Мы пели песни, он рассказывал сказки, рассказывал о своей жизни…
— Ты пойми, предатель Родины я. Сталин прав — таких расстреливать надо. Трус я. Матери похоронка точно пришла. Я ведь, по документам в Нойенгамме(3) погиб. Нас надзиратели вывели и на корабли посадили(4). А потом нас бомбить англичане начали, и я сознание потерял. Очнулся я на корабле, на полпути в Великобританию. Хотел было начать ругаться и требовать, что бы меня домой в СССР отвезли, да капитан корабля не позволил. Рассказал мне, что я сразу в другой концлагерь попаду — к коммунистам, как предатель Родины. Лагерь был не «концентрационный», а «трудовой». Мы ведь действительно пистолеты делали, кирпичи, растения выращивали. И я делал, и растения пеплом из крематория удобрял. Жить хотелось, очень хотелось. Трус я. Испугался я, понимаешь, малец, испугался. Согласился с капитаном. Он мне документы своего погибшего матроса дал. Тот приютским был, сыном эмигрантов, которые в семнадцатом году от советской власти бежали, они умерли от болезни. Так я и стал мистером Смирновым. Английский и немецкий я ещё в лагере малёха выучил. Думаешь, Скотланд-Ярд про меня не знает? Знают. Убедились, что я обычный мелкий человек, да отстали. Всё думаю, как там мать, сёстры? Мне ведь девятнадцать всего было в сорок втором, когда меня угнали. Не годен я для фронта, хромой был. В лагере вся хромота куда-то делась. Трус я.
4
Перед приходом армии союзников надзиратели концлагеря повели всех пленных пешком к Балтийскому морю, за сотни километров. Историки называют эту попытку скрыть следы «маршем смерти». Во время этого похода в пути погибла от изнеможения большая часть заключенных. Тех, кто дошел до Балтики, посадили на корабли — «Кап Аркона», «Германия», «Афины» и «Тильбек». Капитан «Афины» повернул корабль к причалу и сдался английским войскам. Две тысячи узников были спасены.)