— Пришлите воды. У нас цистерны скоро опустеют. Мы банили пушки мокрыми банниками, поливали орудия — калятся, рукой тронуть нельзя. Воды осталось — напиться...
— Хорошо, пришлю воды.
— Да, еще, я совсем забыл! Велите выпустить из-под ареста гардемарина Панфилова.
— Я уже велел выпустить всех арестованных моряков. Значит, и его.
Корнилов достал из полевой сумки чистый платок и сказал:
— Позвольте, друг мой, посмотреть, что у вас на лбу...
Нахимов отступил на шаг назад и гневно ответил:
— У меня, сударь, есть свой платок! Вот-с! И уже все прошло. Вздор-с!
Он достал из заднего кармана свернутый в комок платок, черный от сажи: Нахимов при пальбе вытирал платком запачканные пушечным салом руки.
— Прощайте, милый друг. Кто знает, может быть, мы больше не увидимся...
Они обнялись, расцеловались и молча разошлись. Нахимов вернулся на бастион, Корнилов направился к своему коню, комкая в руке платок.
Казак, завидев адмирала, поправил коню челку и гриву, попробовал подпругу и поддержал стремя, когда Корнилов садился в седло.
— Счастливо, брат!
— Бувайте здоровы, ваше превосходительство!
Корнилов зарысил вдоль траншей в сторону Пересыпи, к вершине Южной бухты. На зубах у адмирала скрипел песок. Почувствовав на глазах слезы, Корнилов отер лицо и, взглянув на платок, увидел на нем мокрые пятна пороховой копоти.
— Хорош же я, должно быть, со стороны! — пробормотал сердито Корнилов.
— Могученко! Воды! — приказал Корнилов, возвратясь в штаб после объезда укреплений Городской стороны.
Он снял сюртук, засучил рукава сорочки, отстегнул воротничок и нетерпеливо ждал, пока старик хлопотал около умывального прибора. Могученко налил воды из кувшина в большой белый с синим фаянсовый таз и унес сюртук Корнилова, чтобы почистить. Адмирал склонился к тазу, избегая взглядом зеркала, висящего над столом, намылил руки — вода в тазу от мыла и копоти сразу помутнела, и на дне его не стало видно клипера, изображенного в свежий ветер на крутой синей волне под всеми парусами. Корнилов слил грязную воду в фаянсовое ведро с дужкой, плетенной из камыша, налил свежей и намылил руки, лицо, голову, шею.
Могученко вернулся с вычищенным мундиром.
— До чего въедчива севастопольская пыль! То ли дело в море — чисто, как на акварели, — сказал старик. — Вы словно на мельнице побывали, Владимир Алексеевич. Не прикажете ли добавить горячей воды из самовара?
— Пожалуй, — согласился Корнилов.
Прибавив в кувшин горячей воды, Могученко начал поливать голову Корнилова и сообщал новости:
— На Третьем бастионе горячо. У Константина Егорыча[16] сына убило... Он поцеловал его, перекрестил и пошел распоряжаться, а его самого тут же осколком в лицо... У орудий две смены начисто выбило. Англичанин фланкирует бастион.
— Построим траверсы. Всего сразу не сделаешь, — ответил Корнилов, принимая из рук Могученко белоснежное, чуть накрахмаленное камчатное полотенце, сложенное квадратом.
Ероша волосы полотенцем, Корнилов решился взглянуть в зеркало и, увидев в нем себя, не узнал: левый глаз с бровью, высоко поднятой дугою, был заметно меньше расширенного правого, над которым бровь нависала угрюмо прямой чертой. Корнилов озабоченно потер виски, где осталась мыльная пена. Пена не оттиралась: на висках проступила седина.
Корнилов скомкал и бросил полотенце на стол. Могученко подал второе полотенце и открыл флакон с «Кельнской водой». Брызгая на полотенце из флакона, Могученко говорил:
— На Малаховом башня замолчала. Ну, да не в ней сила. Земляные батареи палят исправно. Все средство в том, что у «него» ланкастерские пушки. «Он» бьет за две версты наверняка, а мы «его» едва досягаем.
— Войдет в охоту — подвинется поближе...
Корнилов освежил лицо полотенцем, смоченным в одеколоне, тщательно сделал пробор над левым виском и пригладил волосы жесткой щеткой.
Надев поданный Могученко мундир, Корнилов прицепил аксельбант в петлю верхней пуговицы и посмотрелся в зеркало.
— Крепкого чаю соизволите? С лимоном? С ромом?
— Давай чаю, Андрей Михайлович! — ответил Корнилов, направляясь в кабинет.
От утреннего надсадного раздражения у Корнилова не осталось следа, и, когда вскоре явился в штаб флаг-офицер Жандр, он нашел адмирала, каким привык его видеть всегда: немножко чопорным, чуть-чуть надменным, щеголеватым.
Жандр доложил, что французы бросают в город невиданные до сих пор ракеты с медной гильзой длиною в полтора аршина. На конце гильзы — пистонная граната. Большая часть гранат почему-то не взрывается, а те, что взорвались, вызвали в городе несколько пожаров, погашенных брандмейстерской командой.