Хрулев считал, что цель вылазки достигнута, и приказал отступать, но это оказалось неисполнимым. Разгоряченные солдаты не слушали сигналов отбоя, полагая, что эти сигналы подаются французами: к такому обману те прибегали нередко. Преследуя бегущего неприятеля, солдаты неудержимо стремились к вершинам холма между Доковым оврагом и Килен-балкой, чтобы овладеть английской Ланкастерской батареей и французским редутом Канробера. Хрулев разослал всех своих ординарцев и адъютантов, чтобы удержать наступающих: им угрожало поголовное истребление, если бы вступили в дело огромные резервы французов. Наконец на рассвете наступательный порыв иссяк, и войска, унося раненых, отступили под защиту артиллерии бастионов.
Всех раненых подобрать не удалось. Поэтому 11 марта из Севастополя был выслан парламентер с предложением перемирия для спасения живых и погребения мертвых, оставшихся на поле битвы. Перемирие было назначено на полдень 12 марта.
Время перемирия прошло. Тела убитых убрали с поля. Унесли раненых: иные из павших не умерли, проведя сорок часов без помощи, пищи и воды.
Раздались снова звуки рожков. Русские и французы разошлись в разные стороны. Белые флаги упали, и в ту же минуту с французских и английских батарей раздались орудийные залпы по валам, еще усыпанным народом. Началась пальба и с русских батарей.
Первое за шесть месяцев войны в Крыму перемирие продолжалось всего два часа.
За дело 10 марта на команду стрелков мичмана Завалишина определили три Георгиевских креста и три медали с надписью «За храбрость» — нестроевым. Узнав об этом, Мокроусенко задумался. Нестроевых на вылазке Завалишина было всего трое: Мокроусенко, Могученко-четвертый и батальонный цирюльник Сапронов. Легко было догадаться, что три медали им и назначаются, а Мокроусенко надеялся получить крест и, уверенный в том, что получит, находился в отличном духе. Он сам стал за верстак в мастерской, сработал для медной мортирки Могученко-четвертого станок на трех колесах из дубового лафетника. Любуясь своей работой, Мокроусенко запел:
Ай, там за горою,
Там жнецы жнуть,
А по-пид горою
Казаки идуть.
Гетман Дорошенко
Ведет свое вийско,
Вийско хорошенько.
Деревщики, подмастерья Мокроусенко, подхватили песню, не переставая стучать клинками, пилить и строгать...
В мастерскую влетел юнга Бобер и прокричал:
— Нестроевому Севастопольского порта шлюпочному мастеру Тарасу Мокроусенко немедленно явиться в казарму штуцерных тридцать девятого экипажа!
Не успел Мокроусенко раскрыть рот и спросить: «Зачем?» — как юнга повернулся, выбежал и, хлопнув дверью, исчез. Певцы смолкли и перестали стучать, долбить, пилить и строгать.
Мокроусенко, помолчав еще немножко, подраил шкуркой колеса станка и снял фартук:
— Хлопцы! Я пошел до своего дела. Уроки выполнить, вола у меня не пасти!
— Поздравляем, Тарас Григорьевич! — закричали подмастерья. — Надо поздравить!
— Спасибо вам! Пока поздравлять, хлопцы, не с чем. Так я пошел.
Мокроусенко, взвалив на плечо станок, пошел на Малахов курган посоветоваться с Веней.
Над Корабельной стороной царила по случаю перемирия удивительная тишина. Обеспокоенные тишиной воробьи собрали на голых еще кустах бурное, шумливое вече, очевидно, обсуждая то, что случилось и почему в городе тихо. Петухи горланили по дворам. Галки бестолково носились во все стороны. Вороны по-осеннему вдруг сорвались стаей с пирамидальных тополей у поврежденного бомбами Морского госпиталя, с криком взвились к небу и затеяли там весенние игры. Падая все разом, словно по команде, на левое крыло, они опрокидывались и взлетали. Солнце, сильно припекая, блистало в нестерпимо чистом синем небе.
На кургане Мокроусенко нашел юнгу Могученко в дальнем уединенном, заросшем бурьяном уголке. Стоя коленями на земле, Веня натирал мортирку толченым кирпичом.
— Гляди, хлопче, я тебе лафет под пушку принес...
— Принес? Вот уж спасибо так спасибо! Ага, Бобер мне говорит: «А на что она сгодилась без станка!»
Веня обрадовался. Они вдвоем посадили мортирку цапфами[28] на станок и сверху закрепили болтами. Мортирка в оконченном виде так же во всем походила на большую пятипудовую мортиру, как новорожденный щенок походит на свою мать.
— От якая у тебя «собачка»... Люто будет лаять... — похвалил пушечку Мокроусенко, погладив ее по спине.