Генерал Хрулев подоспел на батарею Жерве с батальоном Севского полка в то время, когда французы поворачивали орудия батареи против второй внутренней линии укреплений Корабельной стороны. Хрулевцы сбросили французов с батареи и преследовали их из орудий картечью. Французы, проникшие перед тем в слободку, оказались отрезанными. Они засели в домах и сараях и открыли оттуда ружейный огонь. Пришлось брать штурмом каждый домишко. Солдаты Севского и Полтавского полков вместе с матросами 36-го экипажа с большим трудом выбили неприятеля из домиков и захватили в плен несколько десятков солдат.
Покушение англичан на Третий бастион было также отбито с большим для них уроном. К шести часам утра атаки неприятеля прекратились.
Штурм, предпринятый французами и англичанами в годовщину Ватерлоо, не удался.
За блистательную победу 6 июня было много наград — чинами, орденами и деньгами. Солдатам выдали по два рубля на брата и по три Георгиевских креста на роту.
Адмирал Нахимов получил шесть тысяч рублей в год пожизненно в дополнение к жалованью. «На что мне эти деньги? — сказал он. — Прислали бы мне лучше бомб!»
Андрея Могученко похоронили на Северной стороне, рядом с могилой Хони. Нахимов проводил старого друга до могилы и велел положить в гроб военный орден, снятый с груди Михаила Могученко, убитого на Камчатском люнете.
Штурм истощил силы обеих сторон. Наступило затишье. Неприятельская артиллерия почти прекратила огонь. Севастопольцы берегли порох. Однако неприятель в дни затишья продолжал осадные работы. Русские и неприятельские траншеи сближались. Под ружейным огнем неприятельских стрелков продолжались работы для усиления укреплений Корабельной стороны. Кротами рылись под землей минеры, закладывая в горны бочки с порохом для подрыва неприятельских траншей.
Седьмого июня генерал Тотлебен был контужен при взрыве бомбы на Малаховом кургане; врачи предписали Тотлебену «покой в постели», но на следующий день инженер-генерал явился на батарею, чтобы дать наряды на работу минерам. Сделав распоряжение, Тотлебен пошел в гору на Малахов курган. Его заметили неприятельские стрелки. Затрещали выстрелы. Тотлебен почувствовал, что ранен в ногу. Явился вызванный цирюльник и, разрезав сапог, обнаружил пулевую рану навылет. После перевязки Тотлебен лег на приготовленные носилки, устроился поудобнее, закурил сигарету и велел нести себя на квартиру.
Страдая от раны, Тотлебен продолжал руководить оборонительными работами заглазно. Но это было уже не то: и моряки, и солдаты, и народ — все привыкли видеть Тотлебена вместе с Нахимовым в тех местах, где Севастополю угрожала прямая опасность. Нахимов остался один. Он окружил Тотлебена заботливым уходом, украсил его комнату цветами, часто навещал.
Однажды Нахимов явился к Тотлебену сердитый.
— Слыхали, какая подлость?! — вскричал он с порога.
— Нет, не слыхал, — улыбаясь, ответил Тотлебен. — Какая еще подлость?
— Мост через Большую бухту собираются строить! Инженер-генерал Бухмейер наконец нашел для себя дело: составил проект бревенчатого моста...
— Он это, конечно, сделал по приказанию князя Горчакова? Бухмейер делает то, что должен делать и что ему приказывают. Я понимаю ваше негодование, мой друг: постройка моста означает решение оставить Севастополь. Так ли я понимаю это?..
— Не то важно, как мы с вами это понимаем, а как поймут это матросы и солдаты... «Скатертью дорога, бросайте все, спасайтесь сами» — вот как они поймут-с! А нам осталось продержаться всего три месяца. В сентябре неприятель снимет осаду и уберется восвояси. Зимовать еще раз он не в состоянии.
— Но чего нам будут стоить эти три месяца!
— Чего бы они ни стоили! Честь и достоинство России в мильон раз дороже...
— Давайте, Павел Степанович, говорить хладнокровно. Взвесим все pro и contra[33].
Тотлебен положил руку на колено Нахимова.
— У меня теперь много досуга, — продолжал Тотлебен, — я лежу и размышляю. Можем ли мы отстоять Севастополь?