— Сегодня утром снова было землетрясение, — сказал отец. — Ты готов к вознесению?
Я слышал, как он печатает на компьютере позади меня, клавиша за клавишей, стук, похожий на метроном, противостоящий тиканью хромированных часов над столом. Недавно он сменил свой рабочий модем, 56 килобит в секунду, на высокоскоростной DSL, и каждое утро он просматривал заголовки в поисковике «Yahoo!», выискивая темы для разговоров об Армагеддоне. Землетрясение, погубившее сотни людей где-то в Гиндукуше. Осада церкви Рождества. США вошли в Афганистан. Все это относилось к пророчествам, очерченным видениями апостола Иоанна в Откровении. Простая логика направляла эти поиски: если каждое слово в Библии следует понимать буквально, то чума и пожары из свидетельств апостола Иоанна наверняка стали бы чумой и пожарами из сегодняшних новостей. Единственное, на что мы могли надеяться в эти последние времена — то, что страна объявит свою верность Иисусу прежде, чем начнется вознесение, исправит какие-нибудь из своих прегрешений и продолжит избирать на службу солидных, утвердившихся в вере республиканцев.
— Я готов, — сказал я, поворачиваясь к нему лицом.
Я рисовал себе грядущее землетрясение: как миниатюрные старинные машинки «хот-род»[3] на краю полок в кабинете валятся на пол, маленькие дверцы стонут, петли раскрываются. Для человека, который построил четырнадцать машинок старинных моделей по эскизам, который мог похвалиться победой в национальном конкурсе таких машинок в Эвансвиле, штат Индиана, со своим аквамариновым «фордом» 1934 года, мой отец был готов — даже чересчур готов — увидеть, как все его труды сгорят дотла в ту минуту, когда грянет трубный глас. Он ничего не умел делать наполовину. Когда он решил строить модели, он построил не одну, а четырнадцать; когда он решил работать на Бога полный рабочий день, он делал это единственным известным ему способом, который не ставил бы под угрозу материальное благополучие семьи — сделал свой бизнес Божьим бизнесом. Его кумиром был Билли Грэм[4], евангелист, который использовал публичную сферу до такой степени, что мог менять политический климат страны, нашептывая на ухо по меньшей мере одиннадцати президентам. Прежде чем мой отец мог бы стать пастором в собственной церкви, его влияние скромного масштаба отражало Грэма в своей интенсивности. Полицейские нашего города, которые приобретали у моего отца белые квадратные «краун-виктории», никогда не покидали дилерский центр без напутствия идти и нести порядок в наш город — и, что еще важнее, помогать распространять Евангелие среди неверующих.
— Мы должны быть бдительны, — сказал отец, не отрываясь от монитора. — Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса.
Он щелкнул мышкой несколько раз в своей слишком крупной руке, которая умела разобрать карбюратор, но из-за ее грубых очертаний и обожженной кожи ему было неудобно работать на компьютере.
За несколько лет до моего рождения отец остановился на обочине шоссе, проходившего через наш город, чтобы помочь человеку, у которого сломалась машина. Когда отец залез под машину, проверяя, в чем непорядок, незнакомец повернул ключ зажигания, загорелся газ, который просачивался из карбюратора, и от этого возгорания на лице и руках отца остались ожоги третьей степени. После этих ожогов его нервы были обожженными и мертвыми, так что он мог держать руку над пламенем свечи тридцать секунд, или еще дольше, пока мы с мамой не начинали кричать, чтобы он перестал. Когда у меня в детстве были колики, он успокаивал меня, сидя со мной на плетеном кресле-качалке и поднося свечу близко к моему лицу. Он прижимал ладонь к открытому «О» стеклянного подсвечника, пока свеча почти не выгорала, повторял это, пока мне не надоедало, и моя голова падала ему на грудь, а он тихо убаюкивал меня одной из многих колыбельных, придуманных им самим:
3
4