Гипноз, самогипноз или что-то противоположное — это была способность, которую разделяли мы с бабушкой, веря, что можно с помощью какого-нибудь трюка заставить себя быть тем, кем ты не являешься. Возможно, это было даже наследственным.
— Так что же, согласно этой эволюционной фигне, — сказал Дэвид, — чем дольше ты остаешься в этом месте, тем больше начинаешь ему доверять? — Он похлопал по ручке моего кресла. Вибрация отдавалась сквозь подлокотник. — И тебе легче доверять окружающим людям?
— На подсознательном уровне, наверное, да.
Загорелый повернулся к публике, сияя зубами.
— Вот я закрыл «Promodel», и теперь все будет легко, — сказал он. — Насколько легко, зрители?
Дэвид выключил телевизор. Холл одним щелчком погрузился в темноту. Я все еще видел его силуэт на той стене, куда смотрел. Этот остаточный образ напомнил мне о жителях Помпеи, захваченных на месте, прежде чем Везувий поймал их в пепельные могилы.
Может быть, поэтому люди заполняют рамки семейными фотографиями? Внез апная вспышка, и люди, к которым ты неравнодушен, сохранены в своей невинности, в своем счастье, прежде чем кто-то из них причинит кому-то вред? Мой отец, похоже, считал верным обратное: он проповедовал, что фотографии сулят неправду, что наше греховное состояние может быть преображено во благо лишь после разрушения, после вспышки вознесения. Он верил, что наши подлинные тела могут быть осознаны лишь тогда, когда мы взойдем на небо и встанем лицом к лицу с Богом — никаких растяжек, ни унции жира, никаких греховных побуждений — чистая простыня без единой морщинки, натянутая между этой и следующей жизнью. Tabula rasa[7], которую на этой земле можно увидеть лишь мельком, если повезет, сквозь блистающие воды крещения, когда пастор направляет твой затылок обратно на поверхность, и ты хватаешь воздух ртом, вновь обретая дыхание.
Я чувствовал себя в безопасности. Невидимым во вновь обретенной темноте.
— Зарядил, — прокричал Дэвид, — И ЗАБЫЛ!
«Помочь?» Решение принять помощь от Дэвида будет странным образом казаться мне угрожающим. Впоследствии я проведу слишком много времени, думая о тех решениях, которые принимал в этот год. Это было иррационально, но иногда я верил, что, может быть, он не изнасиловал бы меня всего несколько месяцев спустя, не нагнул бы мое лицо туда, где на его хлопчатобумажных трусах висела петля для брелока, не заставил бы меня спускаться все ниже, пока я не захлебнулся коктейлем из собственной рвоты и его семени, не навязал бы мне в таком избытке ту интимность, которой, как мне казалось, я хотел от него всего несколько минут назад — если бы я всего лишь принял решение донести свои коробки до спальни самостоятельно.
— А как насчет церкви? — спросил Дэвид. Семестр уже продолжался почти два месяца, и мы все еще были едва знакомы. После ночной беседы об эволюции мне казалось, что лучше держаться на расстоянии, хотя мы время от времени сталкивались в общежитии. Мы вместе ходили на пробежки. Он сидел на краю стула в холле, красные гимнастические шорты свисали почти до пола. Бегал он рано по утрам и после пробежки часами сидел, глядя ток-шоу, пока пот высыхал, и дыхание медленно успокаивалось. Он прихлебывал воду из бутылки с эмблемой нашего колледжа, вытирая запекшиеся губы тыльной стороной руки.
— Хожу, — сказал я, поднимая глаза от «Записок из подполья» Достоевского. — Иногда.
Это была ложь. Два месяца прошло, и я еще не посетил ни одной службы. Когда звонила мама, я придумывал истории о том, какие милые люди в здешней баптистской церкви, как я посещал обеды в складчину, что ел после воскресной службы — макароны, сыр, зеленые бобы, цыплят гриль. Все это я держал в секрете от Дэвида. Каждую ночь в своей комнате я глядел на созвездия из пористого бетона на моем потолке и представлял, что Бог, возможно, смотрит на меня, размышляет, что делать с моими греховными помыслами, когда я думаю о том, чтобы пробраться вниз по лестнице, пройти сквозь дверь спальни Дэвида к его койке и свернуться рядом с ним, пристроить свой возбужденный орган к выемке его задницы, чтобы что-то одним щелчком встало на место, так, чтобы никак нельзя было отменить.