— Моя блестящая идея, — сказала она, набрасывая слова между нами, как драпировку, на несколько драматичных мгновений. — «Жены проповедников в отрыве».
— Как «Девчонки в отрыве»[23]?
Я представил несколько дюжин женщин средних лет, которые машут блузками над головами, кудряшки запутываются в ткани, бледные груди трясутся перед камерой.
— Разве не здорово? — сказала она. — Твой отец совершенно слетит с катушек.
— Безумие.
— Не знаю, почему бы мне не сделать немного денег на трудах Божиих.
Это была моя мать, женщина, которая должна была поддерживать моего отца во всем, что он делал. О чем она думала?
— Но это богохульство.
— Да ну? Иногда я не могу определить разницу между богохульством и развлечением.
— О Господи.
— По-моему, ты тоже немножко умеешь богохульствовать.
Подошел официант, чтобы выслушать наш заказ, и мы взяли первое, что увидели, даже не удосужившись послушать об особенностях вечернего меню, радуясь, что нам хоть что-нибудь принесут. На мгновение из глаз матери исчезла игривость, когда она изучала мое лицо — насколько я проявляю интерес к нашему красивому официанту. Я старался не смотреть на него, даже чувствуя рядом его теплую улыбку. Я знал, что она ищет знаки.
Когда официант ушел, мы оба наклонились поближе друг к другу на середину стола.
— Мы с твоим отцом женаты слишком давно, чтобы он думал, что я просто возьму и превращусь в одну из этих старых жен проповедников, — сказала она. — Тех, что ходят в безобразных джинсовых юбках, всем улыбаются и хлопают ресницами перед остальными дамами.
В этом освещении под старину моя мать снова была прекрасна. Ее светлые волосы приобрели золотой блеск, и красные жилки вокруг ее голубых глаз сгладились в окружающем нас теплом сиянии.
Я давно не видел ее в таком воодушевлении. Она выглядела больше похожей на себя, и я начинал сам казаться больше похожим на себя. Я хотел зацепиться за эту минуту: светский блеск, наши блестящие глаза. ЛВД каждый день твердило мне, что потерять себя — значит выиграть в добродетели, а выиграть в добродетели — значит приблизиться к Богу, и тем самым — к моему подлинному, небесному «я». Но средства достижения этой цели — отвращение к себе, идеи о самоубийстве, годы фальстартов — заставляли чувствовать себя более одиноким и менее похожим на себя, чем когда-либо в жизни. В процессе очищения ты рисковал стереть самые мелкие подробности того, что тебя когда-либо интересовало. Ты все рассказывал и ничего не показывал — не экстраординарная массовка, а дежурный актер в пьесе с арфами и нимбами. Я пришел на терапию, думая, что моя сексуальность не имеет значения, но оказалось, что каждая часть моей личности тесно переплетена с другими. Отрезать кусок — значит повредить остальное. Я молился об очищении, но в ту минуту, когда я чувствовал ледяные воды этого крещения, сжигающие все, что я когда-либо любил, вместо этого я начинал открываться перед прежней возможностью — безусловной любовью, первородным пламенем, которое приближало меня к Богу, к моей семье и к остальному миру. Я имел значение и не имел значения; я составлял частицу значительно большей тайны, — и моя мать подарила мне все это в ту минуту, когда я был рожден.
— Ой, смотри! — сказала мама. Она хлопнула по столу одной рукой, а другой показала на коридор.
Кто-то приглушил свет в ресторане, и утки «Peabody» прошли, переваливаясь, из коридора отеля на крышу, оставляя позади лужицы хлорированной воды из фонтана. Их кряканье отдавалось эхом по мраморному проходу через весь тихий ресторан к нашей будочке.
— Они делают это с тех пор, как я была маленькой, — сказала она, голос ее был переполнен прошлым.
Эти утки составляли часть семейной династии, происходившей откуда-то из арканзасских лесов. Кто-то обратил их. Где-то за пеленой лет эти утки позабыли, каково это — ощущать воду без хлора.
АВТОПОРТРЕТ
«Все это очень похоже на смерть в семье, — пишет Барбара Джонсон в своей книге „Куда идти матери за смирением?“. — Но когда кто-то умирает, можно похоронить этого человека и продолжать жить. Что касается гомосексуальности, то эта боль, кажется, никогда не кончается».
23