Одна из них, переворошив всю миску, выбрала самый большой початок, оборвала листья и показала его Болу — солнечный, зернышко к зернышку, налитой початок последнего урожая.
Женщина нерешительно протянула его полицейскому.
— Сколько?
— Трипенс, инкоси[17].
Он прибавил к монете в три пенса еще пенни и бросил все это в протянутые к нему ладони. Никто не сможет упрекнуть его в скупости. Он щедр.
Женщина приняла деньги и поблагодарила его.
Он повернулся, тут же надкусил початок и, двигая челюстями, пошел к машине. Толпа пришла в прежнее состояние, оцепенение спало. Теперь Бол станет набивать себе брюхо, а когда лев занят едой, он не убивает.
Оказалось, они плохо знают Бола. Лев не убивает для еды, но, если ему не спится, он может охотиться для развлечения.
Когда Бол дошел до машины, крупные белые зубы больше чем наполовину обглодали огромный початок. Он почувствовал себя немного лучше. Он стоял у дверцы и, не переставая жевать, обозревал толпу. Верзила в мятой куртке приближался к воротам со стороны города. Бол понятия не имел, что это чудовище и есть Молиф, известный гангстер, по кличке Динамит. Полицейского просто заинтересовало, как этот дюжий африканец двигался сквозь толпу, будто через пустое место. Бол собрался было остановить его, чтобы убедиться, действительно ли тот такой здоровяк или только разыгрывает из себя силача, но тут его внимание привлекла другая жертва — один из этих причудливо разодетых субъектов. Они у него поперек горла торчат, эти образованные, эти интеллигенты, эти политические проповедники. Он мог бы взять их всех за шиворот. Все их мотивы так же подозрительны, как и храбрость, с которой они здесь появляются. И тот малый, Тимоти, из этой же породы — тепличное растеньице, что Вреде и его дружки вырастили здесь, — результат, как Бол понимает, духовного брака между некоторыми белыми и черными. Он всегда учит Экстейна особо присматривать за «образованными кафрами». Он ему вечно говорит: «Пойми ты, парень, они бы открыто насмехались над нами, да смелости не хватает…»
— Эй, ты! — рявкнул Бол.
По толпе прошел гул. Сотня голов повернулась к Болу.
— Да, да, ты! Вот ты, правильно. Иди сюда!
Тот, к кому обращался Бол, дрогнул, это было видно по тому, как он выбрался из толпы, как шел к машине. На девяноста девяти остальных лицах застыло чувство облегчения, какого-то гипнотического любопытства, страха и товарищеского участия. В конце концов их пока не трогали. Но ведь это могло случиться с каждым из них, это неизбежно, и с этим нужно только смириться. Но не забыть! Нет! Не забыть, а припрятать поглубже в тайники памяти, где хранится и все остальное. Шум в толпе возобновился.
Африканец шел к полицейскому автомобилю. В его торопливой походке уже не было недавней независимости. Он подошел и остановился. Даже его пиджак поблек рядом с блестящим великолепием подогнанной, отутюженной, щегольской формы констебля.
— Паспорт! — потребовал Бол.
Африканец полез во внутренний карман пиджака. Он торопился и нервничал, пальцы его не слушались. Из памяти начисто вылетело все, что было до того мгновенья, как окрик полицейского вырвал его из толпы. Теперь он искал паспорт. Он знал только одно — надо подчиниться. «Надо подчиниться», — стучало в висках, и рука машинально лезла в карман, где обычно лежал паспорт. Это был уже инстинкт. Но сейчас он искал и не находил в кармане знакомой книжки, такого большого, объемистого, в шестьдесят четыре страницы документа, на который обычно рука сама натыкалась. Пальцы бегали, ощупывали все уголки кармана, будто толстый паспорт мог забиться в уголок, как хлебная крошка… Он ничего не нашел.
Его глаза выражали неподдельное удивление по поводу этих безрезультатных поисков и пронизывали насквозь неповоротливые руки от плеча до кончиков ногтей, будто и там тоже могла оказаться какая-нибудь прореха, в которую провалился этот паспорт. Он был теперь сама жизнь.
Африканец знал, что паспорт у него в порядке. Он не мог этого сказать, потому что ему сковало язык, потому что все, даже горло, было занято поисками.
— Я спрашивал у тебя паспорт! — снова прозвучало над ним.
Что-то прочно сковало язык. Но пальцы снова и снова рылись в карманах, обшаривали их, и карман в рубашке, и оба кармана в брюках, и задние карманы, в которые он никогда ничего не клал, потому что они были без пуговиц, и даже маленький кармашек на поясе брюк, в котором могли поместиться пять монет по полкроны, но никак не паспорт. И он поднял на полицейского глаза, как человек, который видит, что на него валится гора, и знает, что на каждого воробья богов не напасешься. И он безмолвно ждал.