И он и Мэйми оба знали искушение, и оба знали, что отлично подходят друг другу. Из их дружбы родилось взаимное уважение, не испорченное связью; какой бы возвышенной ни была эта связь, она оказалась бы дешевой и разрушительной. Но так или иначе, доктору Вреде всегда доставляло удовольствие общество Мэйми, и ее сегодняшнее присутствие было далеко не последней радостью, какую он предвкушал.
Он остановил машину и направился к двери.
— Рози! Рози! — позвал доктор Вреде. — Пора обедать.
XVII
Последними из белых гостей в доме доктора Вреде появились Бильоны. Старший констебль Паулюс де ла Рей Бильон, небрежно помахивая своим офицерским стеком с кожаной рукояткой, шагал по главной улице рядом с Генриеттой.
Не зная точно, до какой степени отразилось на его собственной внешности куполообразное сооружение из разноцветной ткани, водруженное на голове шагавшей рядом супруги, он держался все же с полным сознанием собственного достоинства.
То, что жена была в праздничном настроении, сомнений не вызывало, и так как именно шляпка служила причиной возбуждения, с каким она двигалась сейчас навстречу мечте об успехе в обществе, ему не следовало критиковать ее выбор. Шляпка стоила дорого. Она должна быть хорошей.
— Мне нравится твоя шляпа, дорогая, — повторил он в десятый раз.
Она еще выше задрала подбородок, жеманно и нежно улыбнувшись мужу. Облачившись сегодня в парадный мундир, с широко расправленными плечами, и не надев вопреки обыкновению очков, он казался еще красивым. Даже ленточки военных наград — у него их было пять, в том числе «Военная медаль» — придавали ему особый блеск, хотя Генриетта всегда с отвращением вспоминала те пять лет, когда он сражался в этой, по ее словам, «английской войне».
На его мундире не было ни пятнышка. И все же фигура Бильона потеряла свои пропорции из-за сверх меры массивного живота. Нижняя часть мундира свисала, как штора, вниз от третьей пуговицы, на которую падало все натяжение мундира в талии. Коротко остриженные светлые волосы отступали, оставляя две бухты залысин, нежно-розовых над его коричневым от загара лицом. На шее залегали глубокие складки, точно желобки, предназначенные для осушения пота.
На Генриетте было цветастое платье из тафты. Рукава до локтей стягивали ее массивные бицепсы подобно сосисочной кожуре, образуя у локтей какое-то подобие рыбьих жабр. Юбка свободно ниспадала вниз, едва прикрывая колени. Кверху от талии она являла собой целую серию вздувшихся складок, увенчанных причудливым сооружением — шляпкой с лентами. Укрепленный в центре шляпки красный цветок как будто указывал путь вперед.
Бильон смутно ощущал, что есть какое-то несоответствие между яркими цветами набивной ткани и пурпурным цветком шляпки, но что он мог понимать во всех этих вещах?
В тот вечер он чувствовал себя превосходно. Бола, который постоянно выводил его из себя, не будет. Он чувствовал себя мужчиной. Только Бол мог нарушить это его представление о себе самом и считать bonhomie[19] слабостью. Быть может, если бы кричал громче в свое время, он стал бы сейчас даже начальником района и сидел бы с высоким чином на погонах, а не с нашивками на рукавах. Может быть, такое сейчас время, что рука и нога полисмена должны быть тверды, а голос громок. Но мысль эта тут же показалась ему таким же вопиющим несоответствием, как красные цветы на платье Генриетты и пурпурный цветок на ее шляпке.
Как надлежит управлять людьми? В этот вечер он ощущал в себе такую уверенность, что считал себя способным руководить людьми одним лишь своим голосом. И если он может сделать это с людьми, то относится ли это и к кафрам? Кто они такие, эти кафры? Люди? Полулюди? Не такие уж они плохие. И чувствуют себя счастливыми, когда их оставляют в покое. Беда их в том, что они, кажется, не очень хотят, чтобы их оставляли в покое, — с этими агитаторами, возбуждающими их все время. Черт побери, люди, куда идет мир?
«Вот я со своей женой. Я не могу изменить мой образ жизни. Я уже слишком старый бык, чтобы тянуть тележку в другую сторону. Да, люди, кафр — такой же человек, как и я. Лягните собаку, и она вас укусит, если есть у нее хоть капля мужества. Погладьте ее, накормите, будьте с ней ласковы — и собака будет любить вас. О люди, я и в самом деле люблю собак! Они делают меня счастливым. Их большие глаза и мокрые носы, гладкая шерсть морды у моего колена — это и в самом деле нечто».
Он взял себя в руки.
— Сегодня был вкусный обед, дорогая.
Генриетта снова жеманно улыбнулась.