— А вы все мечтаете, Ян! — преподобный Ван Камп приблизился к Мэйми и доктору.
Вреде пожал плечами, но перед его глазами мелькали картины, поглощавшие все его мысли.
— Разве это мечты, пастор? Это больше похоже на молитвы. Молитвы, как ступеньки, ведущие в тот день, когда мы будем все меньше и меньше относиться к черным как к бездушным цифрам и начнем замечать, наконец, их живую душу.
— Он хороший мальчик, этот ваш Тимоти. Вы открыли талант — и взвалили на себя ответственность. Но что вам следует сейчас иметь в виду — это не создавать для себя политический символ.
— Политический символ? Ерунда! Вы знаете, как я отношусь к политике?
— Вы не можете отстраниться от того, что сделали, Ян. Жизнь — это политика, и все, что будет делать этот мальчик с данной минуты, — первый шаг к переменам. Человечество страшится перемен, и это заставляет людей опасаться политики.
— Но он не причастен к политике! — возразил доктор Вреде.
— Он уже причастен! Что теперь он собирается делать? Играть на грошовой свистульке на ступеньках почтамта в Йоханнесбурге? — спросил священник с сарказмом и добавил уже серьезнее: — Разве не мы поставили перед ним проблему? И разве не здесь наши с ним пути расходятся? Развивать, давать образование, а дальше? Пусть используют все возможности в своем собственном кругу. Пусть Тимоти будет профессором музыки в африканском университете. Разве это не справедливо? Разве в этом не заключено развитие? И вы, разве вы не совершили преступления, развив талант мальчика, но не предоставив возможности его проявить?
— Послушайте, пастор, не надо примешивать сюда политику. Я дал бы ему такую возможность, пожалуйста. Тимоти с ног до головы пропитан музыкой. Не его музыкой — нашей. Я имею в виду то, чем сообща владеют люди: музыкой Баха, Моцарта, Бетховена, Сибелиуса.
— Ах, оставьте же! — вмешалась Мэйми. — Вы уже парите в облаках.
— И в самом деле, — ласково отозвался Ван Камп. — Мы забрались на обратную сторону Луны, а там кромешная тьма.
Но Ян Вреде не желал обрывать разговор.
— Я знаю, как мне жить, — сказал он. — Но что будет с Тимоти? Душой он все еще в доме на Лайонз Корнер, на улицах с красными автобусами и — в Альберт-Холле[27]. И лишь понемногу — это уже легко заметить — он привыкает к мысли, что вернулся домой и что здесь все не так, и, когда он это поймет, он придет ко мне — ибо не придет ни к вам, ни к Бильону, ни к Рози или старому Никодемусу, — он придет ко мне за ответом. Что я ему скажу? И что говорите вы, пастор, когда люди ждут от вас ответа?
— Ответ всегда можно найти в библии.
— В библии! — усмехнулся Вреде. — Беда с нашей страной — это кризис человеческого поведения, но мы, конечно, обращаемся не к библии для его разрешения. И если бы поменьше давали пинков в зад — просто так, из предрассудка — и больше добросердечно пожимали руку, проблемы не казались бы неразрешимыми. И даже просто хорошие манеры тех, кто обладает большим знанием, могли бы создать какое-то доверие. Каждое слово, каждый поступок идет в счет — они либо рождают друзей, либо создают врагов. Даже ваш апартеид — это ваше развитие по вертикали — может иметь смысл. Но люди не дураки. Правоту теории определяет ее дух… В моей левой руке коммунизм, — Вреде протянул руку с обращенной вверх ладонью, — в правой — христианская этика, — он вытянул другую руку, — вот они, эти символы братства на Западе. А разница между ними?
— В духе, — пробормотал Ван Камп.
— В духе, — подтвердил Вреде. — В одной моей руке — человечность, в другой — страх.
— Пошли, однако. Концерт начинается. — Мэйми взяла обоих мужчин под руки. — Старый Убаба крутится среди своего женского благотворительного общества и уже загоняет ребятишек в церковь.
XIX
Матушка Марта без сожаления покинула битком набитый бар в доме номер 28 и устремилась всем сердцем к той атмосфере сдержанности, что царила в доме номер 33. Ее хорошее настроение было не лишено оснований: полный желудок, три рюмки коньяку и мысль, что оба ее бара работают на полный ход.
В доме номер 28 двое уже напились — за это, собственно, они и платили деньги — и через полчаса поползут домой или же рухнут где-нибудь в темноте — отсыпаться и выветривать алкогольные пары. Но пока еще речь пьяниц звучала довольно четко. За три месяца, прошедших со дня последнего налета полиции, матушка Марта не знала бед ни от кого из своих клиентов. Ни случая поножовщины — в основном заслуга Вилли, мужа ее кузины. Его глуповатое лицо было наделено глазами-рентгенами, обнаруживавшими ножи, как бы глубоко их ни прятали.