Книжный шкаф Макса ломился от книг. Конечно, в основном, приключения, фантастика, но немало было и книг о Великой Отечественной войне.
– Надо же! Иван Кожедуб, Степан Шутов128. Мемуарами увлекаешься? – взгляд Колесниченко был, как рентген.
– Не только. Вообще историей. Да Вы, в принципе, наверняка уже в курсе, – ответил Макс. И сразу перешел в контратаку.
– Вы, товарищ старший лейтенант, во мне врага не ищите. Не подменили меня в младенчестве и позже тоже не подменили, не подсадили мне в голову американского шпиона. Свои удивительные – удивительные для Вас – способности я могу объяснить очень даже просто. Но не здесь, и не сейчас. И, извините, не Вам. Могу сказать только одно – все мои знания, силы, умения будут направлены только на одно. На защиту Советского Союза! – Макс говорил совершенно искренне и пафосом в его словах и не пахло. Колесниченко это понял. Но не удержался.
– А от кого ты собираешься защищать СССР?
– Понятное дело, от врагов. Но только вредят больше не враги внешние, а враги внутренние. А еще больше вредим мы. Все мы. Вредим сами себе.
– Не понял?
– Вот поэтому, товарищ представитель органов госбезопасности, мы об этом поговорим не здесь и не сейчас, – Макс внимательно посмотрел Колесниченко в глаза.
Тот промолчал.
Ужин прошел в атмосфере взаимопонимания и, так сказать, непротивления злу. Сели на маленькой кухоньке, за кухонным столом, разносолов, конечно же, не было – чай, пирожные «трубочка» (мама Макима была донором и ей выдавали после сдачи крови такой вот паек), оладьи с малиновым вареньем (бабушка напекла), конфеты «Школьные» (в семье Зверевых не жаловали шоколад, а больше любили пастилу). Ну, такое типичное чаепитие в семье среднестатистического советского интеллигента.
Татьяна Прокофьевна пыталась и здесь командовать, как всегда, Макс деликатно молчал, а Колесниченко мягко уклонялся от ее стрел, направленных на подавление воли и полное подчинение ее командирским замашкам.
– Вы, Сережа, с моим оболтусом построже давайте. Он, конечно, не хулиган какой, учится хорошо, но такой размазня, просто разгильдяй какой-то… Несобранный, рассеянный, витает в облаках…
– Разве? – деланно удивился «милиционер». – Я, конечно, не очень хорошо знаю Максима (многозначительный взгляд на Зверя), но по первому впечатлению не сказал бы, что он размазня (еще один взгляд – ну, да, размазал недавно двоих по асфальту). Скорее, Максим просто такая вещь в себе, шкатулка с секретом. Например, Вы же не знаете, а Ваш сын пишет стихи (снова взгляд и ехидная улыбка – давай, выкручивайся). И хорошие стихи, правда, Максим? – Сергей улыбался, но глаза его были холодны. Там щелкали расчеты, мелькали цифры и подводились мгновенные итоги.
– Неужели? – непритворно удивилась Зверева. – Наверное, в мать пошел. Я тоже в юности стихи писала.
«Господи, только бы не стала выволакивать свои стихи сейчас», – с тоской подумал Макс.
Но Татьяна Прокофьевна в этот раз не стала переводить разговор на себя любимую, а заинтересованно посмотрела на сына.
– Максим, ты мне никогда не показывал… Ты давно стихи пишешь?
Макс свирепо посмотрел на Колесниченко. Тот безмятежно улыбался.
– Мама стихи – вещь интимная, понимаешь? Ты мне ведь тоже не показывала свои стихи, правда?
Татьяна Прокофьевна пас не приняла и намек сына пропустила между ушей.
– Скажешь тоже! Я – твоя мать, с чего это я тебе буду показывать свои стихи. Они, во-первых, взрослые, а, во-вторых, это ты мой сын. Ты мне должен показывать что-то, а не я тебе.
– У меня, знаешь ли, тоже стихи взрослые. Нет, не про девочку, в которую влюбился, нет.
– А про что?
– Ну, мама, ты даешь! Прямо как по Жванецкому – один будет выходить и читать произведение, а другой тут же будет объяснять, о чем это, да? О чем стихи? Да обо всем! Обо мне, об окружающем меня мире, о людях… Вот, например, стихи о пуле!
– О пуле? – теперь уже был удивлен КГБ-шник.
Ну, о пуле, обо мне… Вот, слушайте…
я – пуля на излете,
летящая во тьму
и нет в моем полете
ни сердцу, ни уму
ни цели нет, ни места
и нет пути назад
везде в полях окрестных
такие же лежат
я упаду куда-то
лететь недолго мне
я – рядовая дата
не на своей войне.
Воцарилась тишина. Первой, конечно же, неловкое молчание нарушила мама.
– Ну, в принципе, неплохо. Рифма хорошая, ритм. Но какое-то похоронное настроение… Почему лететь недолго? Куда упаду? Почему не на своей войне, при чем тут война вообще? – Татьяна Прокофьевна снова оседлала своего любимого конька. Она разбиралась во всем, ее мнение было главным и все люди на земле должны быть благодарны ей за то, что она это свое мнение соизволила высказать.
128
Герои Великой Отечественной войны. Кожедуб – прославленный ас, трижды Герой Советского Союза, Шутов – танкист, дважды Герой Советского Союза. Оба написали книги воспоминаний.