А иногда она во сне бежала к маяку и просыпалась в тот самый миг, когда дверь распахивалась. Тиффани никогда не видела моря, но в доме по соседству на стене висела картинка: там мужчины цеплялись за плот, плывущий по огромному бушующему озеру. Маяка видно не было.
И Тиффани, присев возле узкой кровати, стала думать о матушке Болен, и о маленькой Саре Брюзгель, как она аккуратно рисовала цветы в книжке, и о мире, который потерял своё сердце.
Ей не хватало тишины. Тишина, что висела над кибиткой теперь, была уже не та. Бабушкино молчание было тёплым и уютным, в него можно было закутаться, как в плед. Может, матушка Болен иногда и не сразу припоминала разницу между ягнёнком и ребёнком, но её тишина всегда была открыта для Тиффани. И с собой надо было взять только своё молчание.
Тиффани было жаль, что она уже не сможет попросить прощения за пастушку.
Потом она отправилась домой и сказала всем, что матушка Болен умерла. Тиффани тогда было семь, и её мир лежал в руинах.
Кто-то вежливо стучал по башмаку Тиффани. Она открыла глаза, и жаб выплюнул камушек.
— Прошу прощения. Я бы постучал лапой, но мы для этого слишком склизкие создания.
— И что мне теперь положено делать? — спросила Тиффани.
— Ну, если ударишься головой об этот низкий потолок, определённо сможешь выставить иск о причинении телесных повреждений, — ответил жаб. — Хм… Это я только что сказал?
— Да, и надеюсь, уже пожалел, что не промолчал, — сказала Тиффани. — Но почему ты это сказал?
— Не знаю я, не знаю… — простонал жаб. — Прости, о чём мы говорили?
— Я спросила: чего Фигли ждут от меня? Что я должна делать?
— О, по-моему, это происходит не так. Ты теперь кельда. Это ты говоришь, кому что делать.
— А почему Фиона не может быть кельдой? Она же пикста!
— Не могу тебе сказать.
— Может, я пррригожусь? — раздался голос у Тиффани над ухом.
Она обернулась — позади неё, на галерее, стоял Вильям Гоннагл.
Вблизи стало заметно, что он во многом не похож на других пикстов. Его волосы не торчали во все стороны, а были собраны в аккуратный конский хвост. Татуировок было меньше. И говорил он иначе, медленнее и чётче, налегая на «р», отчего оно рокотало, как барабанная дробь.
— Э-э, да, — сказала Тиффани. — Почему Фиона не может стать кельдой?
Вильям кивнул.
— Хоррроший вопрррос, — признал он вежливо. — Однако кельда ведь не может взять в мужья своего брррата. Фионе придётся найти дррругой клан и стать женой одного из его воинов.
— А почему воин из другого клана не может прийти сюда?
— Потому что его тут не знают. И не будут уважать. Никакого ррреспекта, — объяснил гоннагл. Последнее слово прогрохотало, как горная лавина.
— Ах вот как. А… что ты начал говорить про Королеву, когда тебе не дали сказать?
Вильям смутился:
— Не знаю, могу ли я рррасказывать тебе…
— Я — ваша временная кельда, — твёрдо сказала Тиффани.
— О да. Что ж… В былые вррремена мы жили в мире Коррролевы и служили ей. Тогда она ещё не была такой холодной. Но она пррровела нас, и мы восстали. То были мрррачные времена. Мы ей не по нррраву. И более я ничего не скажу, — закончил Вильям.
Фигли входили в пещеру кельды и выходили снова. Что-то там творилось.
— Они хоррронят кельду в дррругой пещере, — пояснил Вильям, угадав мысли Тиффани. — Рядом с прррошлыми кельдами.
— Я думала, они будут… не такие тихие, — призналась она.
— Она была им матерью, — сказал Вильям. — Им не до криков и не до слов. Их серррдца слишком полны скорррбью. Когда придёт время, мы спррравим по ней тризну, дабы её возвррращение в Догррробный миррр прррошло легче. И вот тут уж будет шумно, поверь мне. Мы будем танцевать Пятьсотдвенадцатерной рил{19} под «Чёрррта в стряпчих», есть и пить, а наутррро головы у моих племянников будут пухлые и огррромные, как овцы. — Старый Фигль мимолётно улыбнулся. — Однако до тех поррр каждый вспоминает её в тишине. Мы не оплакиваем умерррших, как вы. Мы оплакиваем тех, кто остался.
— Она и тебе была матерью? — тихо спросила Тиффани.
— Нет, — ответил Вильям. — Она была мне сестрррой. Ррразве она не говорррила тебе? Когда кельда отпррравляется в чужой клан, она берёт с собой нескольких бррратьев, чтобы не быть одной сррреди чужаков, оно ведь слишком тоскливо. — Он вздохнул. — Ррразумеется, потом она рррожает много сыновей, и ей уже не так одиноко.
19