Володя Хренов давно мечтал сфотографироваться верхом на верблюде. Он искренне страдал оттого, что в пути нам не встречались никакие элементы хрестоматийной экзотики: ни гривастые львы, ни огромные черные кобры, ни слоны.
Увидев верблюда, Володя кинулся к нему, как к близкому Другу после долгой разлуки. Но забраться в высокое седло оказалось делом нелегким. Тогда Володя стал жестами объяснять туарегам, что хочет сесть на верблюда. Один из них отрицательно замотал головой и очень понятным взглядом выразил свое несогласие. Мы дали ему несколько сигарет, и тогда он, шлепнув верблюда по боку, что-то крикнул. Величавое животное с безграничным презрением покосилось на Володю, но, подогнув стройные ноги, все-таки опустилось на песок. Хренов взгромоздил свои сто с лишним килограммов на спину верблюду. Тот как-то недовольно хмыкнул. Туарег дал команду на подъем, верблюд дернулся, попытался выпрямить ноги и вдруг дико завопил, задрав к небу свою аристократическую морду и пытаясь сбросить тяжелую ношу. Тут раздался новый крик. Это уже был голос Хренова. Он кричал:
— Опускай! — Хотя его еще никуда и не поднимали, Володя пулей выскочил из седла.
Так и не удалось Хренову запечатлеть себя верхом на белом верблюде.
Несколько позже в Бамако я рассказал эту историю одному знакомому журналисту-туарегу как забавный дорожный анекдот. Я был уверен, что он посмеется вместе со мной. Но он, глядя куда-то поверх меня, серьезно и строго сказал:
— Верблюд кого попало не повезет.
НОЧНОЙ БРОСОК
Мы проезжали причудливые горы Хомбори, вытянувшиеся цепочкой отдельно стоящих справа от дороги гигантских столбов и тумб с плоскими вершинами. Если хороню присмотреться, то на некоторых из них можно было разглядеть жилища одного из племен народа догон, населяющего главным образом скалистое плато Бандиагара, расположенное юго-западнее тех мест, где мы находились. Украшение Хомбори — огромный каменный зуб, самая высокая точка Мали. Он возвышается на 900 метров над равниной Гурма, по которой мы ехали.
Нужно сказать, что нам сильно повезло с погодой. Стоял февраль. Сахельская жара приближалась к своему пику. Но в день нашего отъезда из Мопти харматтан затянул небо мглой из пыли и песка, через которую солнце едва пробивалось, и поездка была не такой изнуряющей, какой могла бы оказаться при ясном небе. Однако из-за этого мне не удалось как следует сфотографировать знаменитый зуб Хомбори. Его вершина совершенно растворилась в сероватом мареве.
Вскоре после Хомбори стало ясно, что придется включать второй, ведущий мост нашего УАЗика. Колеса глубоко погружались в песок. Тут и там виднелись следы буксовавших здесь до нас автомашин.
Пока возились с ключами, нас окружили женщины и дети. Они были почти голые. Весь их наряд состоял лишь из куска пестрой ткани. По характерным украшениям мы догадались, что эти женщины — фульбе. У большинства из них были тонкие черты лица.
И женщины и дети настойчиво повторяли одно и то же слово;
— Бонбон, бонбон![24]
Видимо, от проезжавших по дороге путников им изредка перепадали конфеты. Снова в ход пошли куски сахара и пустые бутылки из-под «Виттеля».
Кому-то достался мешочек на нитке с чаем «Липтон». Нас жестами попросили объяснить, что это такое. Мы также жестами показали, что мешочек следует опустить в воду. Нам так и не удалось изобразить горячую воду. Поэтому откуда-то появилась зеленая полиэтиленовая миска с простой водой. Мешочек бросили в воду, помяли пальцами, а затем все по очереди отпили из миски… На нас смотрели полными не то упрека, не то удивления глазами: не насмехаются ли белые люди, а если нет, то зачем они кладут эту штуку в воду, которую можно пить просто так?
Решив во что бы то ни стало объяснить, как заварить чай, мы стали пытаться изображать огонь. Кажется, нас поняли и пригласили следовать за ними. Шагов через пятьдесят мы оказались у кочевья, которое сначала не заметили. И немудрено. Здесь стояли небольшие, скрытые за неровностью местности круглые и островерхие палатки кочевников, сооруженные из жердей и соломенных циновок. Я назвал бы их шалашами, если бы по. форме они не напоминали шлем Головы из «Руслана и Людмилы».
И тут нас подвели к толстой рогатине, наклонно укрепленной над остатками давно прогоревшего костра. Так что с чаем ничего не получалось.
Мы заглянули в два шатра, расположенные поблизости. В одном стоял осел и лениво махал хвостом, в другом вдоль стен лежали циновки и шерстяные одеяла. У входа стопкой были сложены миски с засохшими остатками какой-то незамысловатой пищи. Крайний дефицит воды и отсутствие элементарных знаний санитарии всегда чреваты опасными последствиями при возникновении малейших инфекций. Не случайно детская смертность в этих местах чрезвычайно высóка.
Дело было к вечеру. Нас смущала песчаная колея. Нужно было торопиться.
Довольно бодро пробежав по глубокому песку и с ревом преодолев длинный подъем, погубивший «Лендровер», о котором я уже упоминал, УАЗик вырвался на плоский, как стол, открытый всем ветрам простор. Желтый грунт, вылизанный ветром от пыли и песка и твердый как камень, не оставлял никаких следов от проезжающих по нему машин. Появились первые признаки быстро наступавшей темноты, а колеи, самой надежной лоции при путешествии в пустынных местах, не было. И хотя бы одна встречная машина! Нам стало немного не по себе. Впервые я подумал о том, какое же великое благо для путника проторенная дорога, пусть кривая и разбитая. Здесь же мы оказались словно на чисто вымытом блюде, вдоль края которого можно двигаться вечно.
Однако даже самому неприятному тоже приходит конец. Блюдо, которое мы «пересекли», оказалось небольшим плато. За ним следовал песчаный спуск, по которому колеи разбегались в разные стороны и вновь сходились: следы поиска наиболее оптимального пути.
И вдруг чудо — в пятистах метрах правее от колеи мы заметили аккуратную насыпь неширокой, но вполне приличной автодороги. Откуда она взялась? Было уже довольно темно, чтобы тянуть с выбором между песчаной колеей и настоящей дорогой, и мы осторожно въехали на насыпь. Дорога оказалась достаточно твердой и ровной. Но свежих следов от шин на ней не было. Чудо было похоже на сказку о богатыре: «Направо пойдешь… и т. д.» Поэтому мы стали осторожно по ней двигаться. Левее, на колее, которую мы только что покинули, показались фары ехавшей нам навстречу машины. Вскоре мы разглядели огромный трейлер, над высокими бортами которого торчали многочисленные головы стоявших в кузове пассажиров — распространенный способ передвижения в Африке.
Нам оставалось уже немного, чтобы поравняться друг с другом на параллельных дорогах. Не доехав метров двести до точки нашей условной встречи, грузовик остановился, и все головы, включая водителя, повернулись в нашу сторону. Такое внимание к нам польстило, но почему-то и насторожило. Еще больше сбавив скорость, мы стали внимательно смотреть вперед и вскоре разглядели черный провал. Мы вышли из машины. Дорога прерывалась канавой метра три-четыре глубиной и метров восемь шириной. На дне ее лежали три остова легковых автомашин. Через них проросли какие-то жидкие кусты. Вот почему на насыпи не было свежих следов автомашин. Видимо, это остаток старой, разрушенной временем дороги, которая стала ловушкой для слишком доверчивых водителей. Теперь Нам все стало ясно.
Посовещавшись, мы решили продолжать осторожно двигаться по насыпи. Все-таки какая-никакая, а дорога. Опыт обогатил нас, и мы были уверены, что сумеем предотвратить беду. Стороной объехав яму, машина снова взобралась на насыпь. Не торопясь, мы проехали километров шесть. Остановились перед провалившимся бетонным мостом. Плиты уже надежно затянул колючий кустарник. Вязкая, черная ночь не сулила ни одного огонька. С фонарем мы оглядели окрестность. Насыпь заканчивалась этим сюрреалистическим мостом в никуда. Дальше были песок и колючки. Колею поблизости не обнаружили, — видимо, насыпь ушла в сторону. В полной ночи предстояло искать путь, не представляя своего местонахождения. Дорога лишний раз доказала нам, что не следует пытаться ее перехитрить. Пусть по песку, пусть не по прямой, а она выведет. А теперь она играла с нами в прятки.